to be or not to be

Чонгуку девятнадцать

      - Чимин, мамы больше нет, - на том конце не слышны тяжелые вздохи или усиленно скрываемые всхлипы. Чонгук сломлен слишком сильно, чтобы испытывать эмоции.       - О чём ты, Чонгу? - парень взволнован не на шутку, ведь ещё вчера вечером его любимый радостно описывал грандиозно запланированные планы на предстоящую неделю. Чимин не верит, а показать свой страх боится ещё больше.       Первая пятница июля - день, когда Чонгук, заранее договорившись с мамой, собирался заряженным энергией птенчиком влететь в двери своего будущего университета, чтобы подать документы. Это было и вправду значимое событие. Именно поэтому, парень хотел разделить его со своим единственным кровным близким человеком. Но жизнь, как талдычат все вокруг - та ещё сука. Чонгук так и застыл со своим красным аттестатом в руках, смотря на того, чья грудь больше никогда не будет вздыматься потоком воздуха в лёгких. Чонгук так всегда боялся этого. С дьяволом играют ещё с древних времён, а вот такая земная штука как алкоголь, не щадит никого. Ещё ужаснее - самому обнаружить смерть, застать её за своим грязным делом, когда она, никого не стесняясь, забирает с собой то, что по праву принадлежит тебе. ***       Чонгуку уже как полгода девятнадцать. И все эти шесть месяцев как в тумане. Как в бреду самого сумасшедшего пациента самой убогой, дешевой и устрашающей психбольницы.       После неожиданной смерти матери, парень собирает вещи и последние деньги, отправляясь без какого-либо плана на будущее в Пусан. Намджун жил там уже несколько месяцев. Хоть тот получит образование. Чонгуку не до этого. Он перебивается мелкими заработками то там, то тут, имея возможность лишь купить билет в один конец до города своего детства: обратно он уже не вернётся, слишком много боли скопилось в мегаполисе. В городе мечты многих, а то и тысяч. А один парень на всех парах бежит оттуда, будто самим Люцифером гонимый.       Намджун, прознав о случившемся, без лишних разговоров освободил для прибывшего друга соседнюю комнатушку, в которой обычно копился всякий хлам и старый телевизор, который можно было выставить на гаражной распродаже и даже цента на нем не срубить. Что-то типа чердака, где жили те самые страшилки из фильмов. Раритет раритетом, а кому нужен телевизор с трещиной по всему периметру экрана? У нового жильца своя трещина длиною в жизнь.       Чонгука ни пыль на комоде, ни паутина с уродливым на ней пауком в углу комнаты не пугала. Он расчистил пространство для себя так, чтобы можно было поставить хотя бы сумки и чемодан. Большего ему не надо, да и всё равно как-то было. Разве есть человеку, у которого кроме внешней оболочки ничего не осталось, дело до штукатурки, которая вот-вот и обвалится ночью прямо на лоб, дело? Вероятно, абсолютно никакого.       Намджун не докапывался, но и оставлять друга так не мог. А Чонгук лишь и делал, что уходил с первыми лучами и возвращался тогда, когда те давно уже путешествовали на другой стороне планеты. У него свой распорядок и иммунитет на происходящие вокруг вещи. Ему всё столь же ровно, какой был стол в их с Намджуном маленькой кухоньке: тот на себе даже царапин не имел. Чонгук также был чист: все его шрамы одним событием были перечёркнуты.       Намджун, наблюдая за поведением близкого, пальцы до хруста сжимал, не зная, что предпринять. Звонить Чимину и докладывать о ситуации Чонгук строго настрого запретил. И такая позиция была вовсе непонятна. Намджун, пока все ребята находились в Сеуле, прекрасно видел отношения этих двоих, отчасти завидуя их союзу. Да кто же не пустит слюнки на парочку, что словно сошла с чёрно - белого кино? Ким лишь устало повиновался решению друга. Не хотел он на свою совесть быть тем, кто стал бы дорогу переходить. Он должен был лишь следить за тем, чтобы тот хотя бы завтракал, регулярно принимал душ и не курил слишком много. У Чонгука и так слишком много ран, которые дополняются теми, что никотином изнутри выжигаются. Весь изранен словно с дробовика свою дозу пуль получил. Намджун по ночам плачет от безысходности пока меняет постельное в охладевшей кровати. Чонгуку нужен хороший сон. ***       Второй понедельник ноября. Холодно. До ужаса леденящее утро выдалось. Чимин жмурится, накрываясь тёплым бамбуковым одеялом прямо до самой макушки. Он, как и Чонгук ненавидел зиму.       После того звонка, Чимин бросился к дому парня прямо во всем домашнем. И странные взгляды прохожих его тоже откровенно не волновали. Чонгука всё равно дома не оказалось: он, видимо, разбил свою копилку свинюшку и сел на первый в расписании поезд. Они вместе копили на поездку к морю. Так хотелось почувствовать морской бриз своей бледной кожей и вздохнуть приятно щиплющий ноздри солоноватый воздух. Жаль, что Чонгук был ближе к морю, чем к самому Чимину в тот момент.       Как и начиналось, так и продолжалось это утро - холодно и одиноко. Вторая половина кровати больше не была занята, а рядом никто не возмущался от отсутствия места, занимаемого тушкой Пак Чимина. Так не хватало этой обыденности.       Чимину приходилось поднимать себя и заставлять жить дальше. Университет, подработка, помощь отцу в их семейной аптеке - всё это было как на автомате. Проснулся, ушёл, поработал, пришёл, выпил, уснул. Попытки вернуть или хотя бы достучаться до Чонгука были тщетны. Он заблокировал его номер. Даже никаких следов после себя не оставил. Хотя Чимин всегда ругал своего любимого старшего за то, что после него вся кровать была в крошках от чипсов. Если бы он знал, никогда бы не смел быть недовольным от такого неважного фактора. Он по этим крошкам бы его хоть на конце земли нашёл. Но Земля круглая, а Чонгук словно радиацией с лица планеты был стёрт. И это раздражало.       Все ещё холодно. Могильно холодно. Пака будит звонок, вибрация которого, бьет по ушным раковинам не хуже, чем мужик с косилкой для травы ранним утром. Приходится отдернуть себя, чтобы не выбросить к черту этот издевающийся над ним гаджет.       - Да? - голос всё ещё сиплый ото сна.       - Чимин, - знакомый тембр сразу заставляет проснуться, чего даже крепчайший кофе за эти полгода сделать не мог. Чимин все ещё спит с того момента, как его вторая половина сердца ушла, - приезжай в Пусан, ты должен забрать вещи.       - В Пусан? Нам, почему так неожиданно? Какие к черту вещи?       - В память, - на том конце телефона тихо, а голос Намджуна обыкновенно спокойный, по которому даже не различишь, какие эмоции испытывает его владелец.       - В память?       - О Чонгуке.       И на этом Чимин понял, что сегодня он точно никуда не пойдёт. Он больше не сможет ходить по тем тротуарам, где они с его любовью ходили в ночь, держась за руки. В их последний вечер они смеялись так громко, что даже соседний квартал мог подать на них жалобу. Этот детский, искренний смех теперь ему будет только снится. Почему же он не может записать его из своей головы на кассету, чтобы умирать под эти звуки, которые точно были посланы ему из рая? Чимину не поможет больше снотворное. Его даже морфий не убьёт, потому что он уже мёртв. ***       Чимин стоит на перроне, куда его только что выкинул экспресс, доставивший парня прямо по назначению, если не в ад, то в самое отвратительно место на земле. Лучше оказаться сейчас под ледниками Антарктиды. Пусанский холод бьет сильнее от осознания, что его Чонгук в этом холоде похоронен навсегда, как те чучела мамонтов в Сибири. Те хотя бы не страдали.       В такси пахнет дешевой ёлочкой, а водила неразговорчив, лишь изредка комментирует преодолеваемые их взорами места. Будто Чимин турист, ни разу не видевший рынка Чагальчхи. Его мама всегда покупала там самые вкусные креветки. Их вкус чувствуется на кончике языка. Но Чимину от всей этой картины тошно, он лишь ждёт, когда добродушный дядя таксист добросит его до нужного адреса.       - Удачи тебе, малец, - принимая деньги, с поклоном прощается водитель. Блондину удача уже не нужна. Он не верит в такие понятия.       Намджун открывает дверь, пропуская вглубь квартиры запах Сеула и той самой ёлочки. И почему все такси такие одинаково похожие?       - Тебе идёт, - парень взъерошивает волосы Чимина, пока тот кое-как пытается разуться: пальцы совсем заледенели. Раньше их согревал Чонгук, дуя на кожу своим тёплым дыханием.       Да, Чимин изменил свой тёплый блонд на платиновый. Ему больше некому отдать свою теплоту. Так к чему же она теперь?       Прошло около часа, пока Чимин разместился в квартире, согреваясь изнутри дымящимся в белоснежной кружке чаем, который Намджун заварил ещё до его прихода. Квартирка оказалась недорогой, но вполне уютной. Но та самая комната была заперта на ключ, а когда Чимин нехотя задал сопутствующий вопрос, Намджун, разжигая на кухне для бОльшего обогрева дома плиту, повернулся к нему, вбирая в грудь больше воздуха, отвечает с нечитаемой эмоцией в глазах:       - Он повесился прямо в комнате на своём собственном шарфе.       Кружка разбивается о ламинат, оставляя за собой мелкие частицы стекла, которые лучше бы Чимину в грудь впились, чем слышать такое о своём любимом и родном Чонгуке.       Намджуну ещё долго приходится успокаивать друга, сожалея тысячу раз о том, что не соврал, не ушёл от вопроса. Но Чонгук слишком сильно любим им, так что врать он не имел права. Чимин должен был знать, ведь жизнь Чонгука принадлежала ему полностью. Он сам всегда открыто об этом говорил. ***       - Я просто пришёл с университета раньше обычного, захожу в его комнату, а там такая картина.       Трудно вспоминать тот день, а особенно рассказывать всё тому, чьи глаза сейчас тусклее самого дождливого дня в году, а запали они под опухшие веки так сильно, что Чимин сходит на заядлого пьяницу. Его руки все ещё дрожат, но ловко удерживаемы в намджуновых; он больше не позволит случиться подобному, Чонгук должен видеть, что Чимина есть кому утешить.       - Уже полторы недели прошло, верно?       - Верно. Чим, не пойми неправильно, но я сам был не в лучшем состоянии, чтобы преподнести это тебе без истерики. Точнее, я никогда не буду в лучшем для этого воспоминания состоянии.       Оказывается, вид и поведение Чонгука никак не предвещали того, что может произойти буквально на днях. Он также продолжал ходить на какие-то подработки, о которых не рассказывал. Занимался тихо своими делами. Жил по принципу тише воды, ниже травы. Намджун очень мало знал о его нынешнем образе жизни. Чонгук к себе вообще никого не подпускал. Словно приехал в Пусан не в надежде обрести иную жизнь, перекрыть все раны и боль бумажным билетиком, а словно тот намерено ехал эту самую жизнь потерять. Чонгук выбрал не быть.       - Ты же всегда знал, что не сможешь помочь, - Намджун аккуратно перебинтовывает запачканный кровью указательный чиминов палец. Один осколок всё таки смог его задеть.       - Я лишь пытался быть рядом.       - Знаю. Слишком много вещей происходило, которые сломили его. Да ещё в таком раннем возрасте. Он просто был таким человеком. Словно ген грусти был заложен в этом мальчишке, - Джун впервые за всю их встречу позволил себе слабо улыбнуться. Вероятно, в его голове всплыл образ Чонгука.       - Позволим ему наконец отдохнуть? - слёзы катятся по огрубевшей от частого бритья коже подбородка. Намджун ломает свою маску притворного спокойствия, утопая в боли и отчаянии, которые пришли с осознанием смерти. Чимин больше не боялся испачкать своей кровью белый свитер Кима, пока крепко обнимал того, ныряя в общий, полный скорби плачь.       И его правоту опровергнуть было нельзя. Чимин всё понимал. Он знал, чувствовал насколько сильный надлом был в Чонгуке. Это имеет даже свой отличительный запах. Пак так сильно сопереживал ему.       - Да.       - И я бы тоже не уберёг его.       - Что это был за шарф?       - Ты точно хочешь знать?       - Это касается Чонгука.       С большим трудом даётся каждое слово, данная беседа кажется выматывающей и уже бесполезной. Человека ведь не вернуть. Намджун устало трёт переносицу, обещая себе не разрыдаться как ребёнок прямо сейчас себе в ладонь.       - Кажется, он говорил, что красный в чёрную клетку шарф дарил ему ты, Чимин.       И если бы только можно было, Пак прямо сейчас бы сел в машину времени, переместившись в тот момент, чтобы порвать к чертям, сжечь, взорвать этот шарф, чтобы у его человека сердца не было того, что убьёт его.       По окну бил мелкий град, в гостиной тихо играла пластинка с плейлистом популярных инди-поп композиций. А Чимин плачет уже третий раз за день. В детстве ему объясняли, что такое хорошо, а что такое плохо, но никто не объяснил, как справляться с утерей того, чьи похороны себе даже представить не мог. Чонгук так тосковал, что убил себя вещью того, чей запах на ней сохранился навечно. Чонгук умер вместе с Чимином.       Снежная вьюга все дороги замела. Из дома было не выйти без лопаты, чтобы расчистить путь, но Чимин всё равно не собирался уезжать. Нужно было как следует попрощаться с ним.       Вещей, по итогу, оказалось не так много. Пак позволил забрать себе лишь толстовку, которую он и подарил на чонгуков последний день рождения, а также тетрадь, в которой его парень любил копить полароидные фото. На них Чимину улыбается он. Такой пухлощёкий, с растрёпанными волосами Чонгук. Его последняя фотография. Чимин сам её делал, скрупулёзно настраивая фокус на лице того, кто так любил улыбаться во все тридцать два. Одному человеку, который всю его боль принимал как свою, а радость возводил в двойное счастье.       Чимин вернётся в Сеул и развесит в комнате те самые снимки, с которых своей улыбкой Чонгук будет служить ему светом, который пространство заполнит теплотой в любое ненастье. Чонгук выбрал не быть.