Одиссей

      Белый домик, такой же белый, как цветущие вокруг него вишни, был почти скрыт песчаными дюнами. Он мог и не разглядеть его, если бы не восходящее солнце, высветившее смешное круглое окно на лестнице вверху. В лучах солнца оно сверкало, как маяк Гавани Добрых Надежд, ярче всех звезд черной бездны, в которою ему довелось заглянуть.       «Окно мечты на пенистые воды морей опасных в странах волшебства» (1).       Он не обладал ни мудрой прозорливостью Ахава, ни странным даром Уилла, позволяющим им обоим иногда заглядывать в будущее, но почему-то сейчас он заранее знал, что будет дальше.       Он пройдет через песчаные дюны, положив руку на плечо Уилла, желавшего проводить его во что бы то ни стало. Они будут идти не спеша, любуясь небом, солнцем и пляжем, но в конце концов доберутся до цветущего сада и Уилл откроет смешную калитку: вместо столбов у нее стволы двух деревьев, весьма кстати растущих друг напротив друга. Мальчик обнимет его на прощание и вприпрыжку помчится обратно, через дюны, туда, где у причала покачивается парусник с дожидающимся его капитаном, так и не сошедшим на берег.       А он будет смотреть вслед мальчику, отчаянно надеясь, что сделает все правильно, и повороты грядущей дороги жизни в конце концов обязательно приведут его к такому вот семи-восьмилетнему загорелому Уиллу в стоптанных кроссовках и с взъерошенными волосами, к урокам бейсбола во дворе родительского дома на Виноградниках и, может быть, еще к чему-то хорошему. Что яростная война бесчисленных «быть может» завершится тем, что победу одержит не тот сценарий, который нависает над ним одним и над ними всеми, как грозовая туча на горизонте.       Не добежав до причала, Уилл обернется, чтобы еще раз помахать ему рукой, и ветер донесет до него звонкое: «Помни, ты обещал!», и он крикнет в ответ: «Я помню!», хотя в глубине души они оба знают, что не сохранят воспоминаний ни о том, что произошло здесь, ни о старом капитане, сумевшем доставить их сюда.       Он так и будет стоять, глядя на корабль, на Ахава у штурвала, на взбирающуюся по трапу маленькую фигурку. Дожидаясь момента, когда «Буревестник» расправит крылья и взлетит – уходя в туман, но не во тьму…       Потом он шагнет на садовую дорожку, выложенную шероховатыми плитами песчаника, к белой задней двери, потому что парадные двери предназначены для гостей. А он заглянул не в гости. Он пришел домой.       Что он скажет той, что ждет его по ту сторону этой двери?       «Вот он, муж твой, Одиссей, я вернулся»?       Может быть. Но, быть может, в последний момент он все-таки выдаст какую-нибудь дурацкую шутку, которая будет казаться ему верхом остроумия ровно до тех пор, пока он ее не произнесет. В точности так, как она предрекала ему тем теплым весенним вечером, когда они оба были в счастливом неведении о том, что поджидает их за новым поворотом дороги.       Он поднимется по истертым деревянным ступеням и войдет в дверь, потому что дверь, конечно же, открыта. И после предрассветного сумрака сада в лицо ему хлынет яркий свет.