В пределах города

Денису ничего не стоило стащить ключи от отцовской машины, пока сам отец спал после очередной попойки. Главное не разбить и не поцарапать — и тогда он ничего не заметит. А даже если царапины и будут, наверняка он с похмелья не поймёт, что остались они благодаря сыну. Есть свои плюсы в том, что отец алкоголик, хотя минусов, конечно, намного больше. С Артёмом они договорились встретиться на углу его дома и в определённое время — слишком поздно, чтобы орать на весь двор «выходи давай». Стрелецкий уже топчется на месте, когда Денис подъезжает. — Я не опоздал, это ты выперся раньше, — говорит он, пока Артём забирается на соседнее сиденье. — Я тебе ещё ничего не сказал, а ты уже оправдываешься, — парирует Артём, хлопая дверью. — А поосторожнее нельзя было? — Денис переключает скорость, отъезжая и следя за дорогой куда внимательнее, чем за тем, как Стрелецкий закатывает глаза. — Нет, нельзя, — устраивается поудобнее, не собираясь пристёгиваться. Денису в общем-то всё равно — он и сам этого не делает. Молодые и глупые. Это очередная идея для свидания — кататься ночью по пустым дорогам, выжимая возможный для советского автомобиля максимум. Им обоим нравится: Артём через окно молча смотрит на сменяющиеся здания, а Денис точно так же молча держит руку на его бедре, иногда убирая её, чтобы в очередной раз переключить скорость. Ощущение чужой руки на собственном бедре — странно приятно; Артём старается об этом не думать, но не выходит. В голову одна за другой лезут не самые приличные мысли, которые Стрелецкий пытается от себя отогнать. А Денис вообще-то о них знает. И знает, как Артёму хочется сделать перерыв в этом ночном путешествии по городу — высматривает дворы, откуда не светят фонари, и один такой находится поблизости. Вот и хорошо. Плавный поворот, Артёмово «и зачем? По освещённой местности уже скучно ездить?», тихий смешок в ответ. Ну давай, Стрелецкий, делай вид, что ты не понимаешь, зачем нужно было сворачивать в тёмный двор. Денис паркуется и глушит мотор. — И зачем ты меня сюда привез? — Артём вздыхает, пытаясь рассмотреть лицо Дениса в темноте. Еле заметную улыбку он не видит. — Хочешь посидеть в тишине и темноте? — На заднее сиденье перебраться не хочешь? — Денис наконец перестаёт пялиться вперёд и разворачивается к Стрелецкому лицом. — Зачем?.. — Тём, ну ты же не тупой. И я вроде как тоже. Думаешь, не замечаю, как ты напрягаешься во время того, как я тебя по бедру глажу? Артём молчит — только дышать начинает чуть чаще и громче. — Давай, перебирайся. Долго его упрашивать не приходится — что удивительно — и он первый выходит из машины, чтобы пересесть назад. Денис медлит, но не сильно — так, чтобы Артём на нервах не передумал. А как сам пересаживается, тут же лезет к Стрелецкому целоваться. Резко, влажно, неглубоко — потому что Артём не сразу осознаёт происходящее. Он стонет в поцелуй, и у Дениса от этого стона голова кружится — нравится выводить Артёма из равновесия. Денису приходится ненадолго сползти с сиденья, чтобы Артём мог развернуться и залезть с ногами. Так удобнее — можно будет устроиться между них и навалиться на Стрелецкого всем телом. Артём притягивает ближе к себе за загривок, чтобы целовать ещё глубже, жарче, позволяя кусать свои губы и трогать там, где хочется и где удаётся. В машине тесно, душно и жарко — им обоим головы от этого сносит, и плевать, что все эти обжимания не особо для них удобны. Денис накрывает рукой пах Артёма, уверенно гладит сквозь ткань, и Стрелецкий поцелуй всё-таки разрывает, откидывая голову назад и ударяясь об дверь. — Очень больно? — у Дениса хриплый голос, в котором совершенно не читается желание прекратить, даже если и да — скорее пожалеет и зацелует так, что Артём обо всем забудет. — Да похуй, господи, блядь, Дэн, — меньше всего Артёму сейчас хочется разбираться, больно ему или нет, какая вообще разница, когда любая боль компенсируется слишком приятными прикосновениями. Денису остаётся только кивнуть и лезть с поцелуями снова — на этот раз в шею, оставляя засосы — в темноте не видно, насколько они яркие, масштаб трагедии Артём увидит лишь когда вернётся домой, потому что даже когда они поедут кататься дальше, Денис ни о чём ему не скажет. Это всё неловко до ужаса: то, как Артём сдавленно скулит, как пытается вцепиться в плечи покрепче, как ищет более удобное положение, — Артём, смирись, не найдёшь, — ёрзая и вечно увиливая от рук Дениса; то, как Денису приходится вечно менять руки для опоры, как он периодически бьётся головой об потолок в машине, как пытается расстегнуть заедающую молнию ширинки на штанах Стрелецкого. Это всё очень глупо и по-подростковому: играющие гормоны и желание потрахаться везде, где возможно, намного сильнее, чем беспокойство о будущих синяках, затёкших конечностях и испачканной обивке салона. Денис думал о том, как бы не поцарапать машину, но совсем не думал о том, чтобы не испачкать её изнутри. Плевать. Всё, что сейчас волнует — стонущий под ним Стрелецкий и желание отдрочить ему. Так, чтобы он стонал ещё громче и сбивчиво просил не останавливаться — блядь, Денис, хватит мучить, быстрее, не останавливайся, я тебя придушу сейчас. Не придушит — уж слишком сильно у него дрожат руки, и сжать в полную силу не получится. Но Денису хватает и этого: он приоткрывает рот в попытках отдышаться, облизывает пересыхающие губы, потакает Артёмовым просьбам. Неудобно и затекает кисть, потому что стащить с него штаны вместе с бельём попросту невозможно. Артём соврёт, если скажет, что не думал именно об этом, пока рука Дениса поднималась всё выше и выше ещё когда они ехали сюда. И соврёт ведь потом — признаваться в своих слабостях — а Денис совершенно точно является его слабостью — не хочется. В любом случае, сейчас им обоим не до признаний, кроме сбитого «ты пиздец» — такие слова работают в обе стороны: «мне охуенно, продолжай» и «какой же ты, блядь, охуенный, Стрелецкий, когда так стонешь и выгибаешься». Обычно именно Артём говорит столько, что в какой-то момент ломается мозг, но во времена такой близости он не может вместе и два слова связать. Ему и не нужно. Ему нужно больше внимания, хотя больше просто некуда. И пытаться сдерживаться, чтобы оттянуть неизбежное, уже тоже не выходит: Артём кончает с каким-то всхлипом, тяжело дышит и проезжается губами по скуле Дениса — благодарит так, потому что говорить нет ни сил, ни желания. Денису нравится, когда Стрелецкий перестаёт болтать — и это ещё одна причина, по которой хочется доводить его постоянно. Нравится и то, как он смущённо жмурится, стоит Денису поднести испачканные спермой пальцы к своим губам. И в этом нет ничего неприятного ни для кого из них — сразу же после к Артёму можно полезть целоваться. Он никогда не бывает против. О собственном возбуждении Денис не говорит ни слова, когда приходится снова сползти на пыльный коврик, чтобы Артём смог усесться нормально, поправить бельё и застегнуть штаны. Никакой неловкости нет в повисшей тишине — только попытки прийти в себя и блестящие в темноте взгляды в сторону друг друга. Вперёд они пересаживаются всё в той же тишине и полнейшем молчании. Денис откидывает голову на спинку сиденья, довольно и расслабленно вздыхает — такое происходит каждый раз, когда удаётся сделать Артёму приятно — и тут же напрягается, когда чувствует руку Стрелецкого на пряжке своего ремня. — Мы же можем задержаться здесь ещё ненадолго? — спрашивает он и расстёгивает ремень, не дожидаясь ответа. — Ты уже сам решил, что можем, — Денис кусает губы и опускает взгляд вниз, на руку Артёма. — Могу передумать, — в голосе Стрелецкого появляется привычная насмешка. Дразнящая, но не обидная. — Не можешь. — Скорее не хочу. С ремнем Артём быстро справляется и одной рукой — сказывается частая практика. А чтобы расправиться с ширинкой, много усилий и не нужно.