mounth

Он пахнет сигаретами и палёным терпким коньяком. Он пахнет утренним лёгким дождём и какими-то цветами, слишком приторными и, наверное, весьма яркими, что не соответствует его образу. От него веет очень далёким, но желанным теплом, которое настолько редкое, что от безысходности хочется задохнуться. Задохнуться в его запахе, в его словах и незначительных взглядах. Редкость всегда воздушным шариком, привязанным за тонкое запястье, болталась возле него: он появлялся и исчезал, надолго, болтался где-то выброшенным псом, хотя прекрасно знал, что его ждут. Знал, что его не хватает до боли в сердце и царапин на бледной шее. Знал, и терялся в городской суете. Встретить его можно было везде: на лавочке в парке, под ливнем в лесополосе, рядом с приютом для котов и баром на центральной улице. Он бесконечный, перетекает отовсюду, как вода, размытым силуэтом вспыхивая в больной голове и задерживаясь там часов на десять, если не больше, порождая собой одну сплошную грусть. Такую, которая будет тянуться тонким шлейфом аромата мокрых сигарет и цветочного янтарного коньяка, плескавшегося в стакане, что крутили против часовой стрелки, держа за края. Он же был другим, отстранённым, почти предсказуемым и как будто даже запуганным. Пах обычно, стиральным порошком и душностью тёмной квартиры. Кожа бледная, не как излюбленное поэтами молоко, практически мраморная, с совсем хрупкими бирюзовыми венами. Глаза усталые, красные, с почти всегда лопающимися капиллярами и частыми ресницами. Губы в шрамах, родинка дурацкая, нос тонкий, подбородок сомнительно дрожит, взгляд мечется по пустой комнате, которая теперь как пространство, ничего не значащее, тесное и больше похоже на чёрную дыру. Время здесь, наверное, остановилось, а тело разрывает на маленькие кусочки. Саднит везде, где он касался, очень грубо и без капли нежности, никак не объясняя свои порывы. Он в принципе никогда не объяснялся, считал, что это бессмысленно, что всё делается просто так. В это искренне хотелось верить, но душащие воспоминания, в которых он был другим, каждый раз подставляли к виску пистолет, специально медленно прожимая курок до конца. Он ушёл день назад, а сдвинуться с места получилось два раза. Не из-за боли в теле. Без него беспомощность достигала исполинских размеров, накрывая холодным льняным одеялом, дыша в спину и в затылок. Сбежать от себя и от ощущений не получается ровным счётом никогда, поэтому привычка выработалась в организме сама: отключаться, когда его нет рядом. А рядом его нет очень долго. Его грусть другая, мимолётная, но в ней столько отчаяния, которое подобно волнам ударяется о стенки разума, пытаясь выйти за его границы. Его грусть не плетётся за ним, отгоняемая назад, она всегда рядом, колючим шарфом сдавливает горло, пробираясь в самые дальние углы дома-разума. За окном дождь и он такой же холодный и резкий, как его взгляд. За окном палящее солнце и оно такое же ослепляющее, как его незаметные улыбки. Когда дрожащие пальцы ставят стакан недопитого коньяка на небольшую дубовую прикроватную тумбочку, сердце не удерживает равновесие и летит с каната вниз, под удивлённые крики толпы на круглых трибунах цирка. Именно так приходится обзывать всю свою скучную жизнь. Являясь неинтересной личностью, не имея выдающихся способностей и талантов, человек пребывает среди других таких же людей весьма обыденно, не имея права на счастье. Когда ты обычный, путь в настоящую, помпезную и яркую жизнь тебе заказан. И с этим даже не приходится мириться. Он пришёл в районе часа ночи, тихо прикрыв скрипнувшую дверь и лениво стянув с себя грузные чёрные ботинки, оставив их в углу прихожей. Он задержался в коридоре, наблюдая оттуда за растянувшимся на кровати человеком, выглядевшим более чем болезненным. Ступни холодил сквозняк, который полосами тянулся по полу в другие комнаты. В полутьме его образ выглядел притягательно стройно, запахнутый в лёгкий плащ и брюки, доходящие чуть выше щиколоток. Он был весь из себя подобием аристократии, которой в нём никогда не было. Плащ с тихим шуршанием падает на пол, размеренные широкие шаги едва различимы. Кровать прогибается, заставляя его устало поднять голову, абсолютно никак не реагируя на вечно тёплую руку на пояснице. — Рекорд, ты вернулся через день и сколько-то там часов, — шёпот тоже выглядел весьма болезненно. — На улице просто холодно. Ответ прозвучал недостаточно убедительно. — Мне тоже холодно, — пускай он и не любил жалобы, но раздражать его было так потешно. Рука на пояснице дрогнула, поднялась чуть выше, задерживаясь на лопатках. — Закрой окно, чё бубнить-то, — сглотнув, он снова провёл рукой вниз по спине. — Твоя рука… — задохнулся, когда ладонь накрыла правую ягодицу. — Мешает. — Не жалуйся тогда, — усмехнулся, полностью ложась на кровать и смотря в лицо напротив, немного помятое и кажущееся тёмным. — Иногда мне кажется, что ты пользуешься мной. — в голосе скользили мрачные ноты контроктавы. Он тяжело выдохнул. — Может быть, — растягивая буквы, сказал он. — Даби, я серьёзно. Просто скажи мне. Даби недовольно сжал губы и, подперев голову рукой, тем самым смотря сверху вниз, спокойно ответил: — Я не пользуюсь тобой. Так делают только конченные. С губ чуть не сорвалось: «ты и есть конченный, » — но нарушать хрупкую цепь доверия, что в появилась между ними, не хотелось. Подобравшись чуть ближе, он спрятал лицо в широкой груди, носом зарываясь в белой безразмерной футболке. Даби насмешливо наблюдал за его действиями, прижав к себе за торс и приложившись губами ко лбу. — Мы всё равно не пробудем долго вместе, — ленивый голос раздался над ухом, — поэтому я не боюсь врать. Я не испытываю к тебе ровным счётом ничего, Шигараки. — Больно получается, — спокойно ответил Шигараки, поднимая взгляд, не смаргивая скопившиеся слёзы в уголках глаз. От него слабо пахнет сигаретами, а запах коньяка выветрился ещё несколько часов назад. Лишь тонкий аромат дождя и хризантем, брошенных где-то в прихожей, с мятой запиской, которую удастся прочитать лишь утром, когда его снова не будет рядом. Почерк корявый, ручка синяя и почти заканчивалась, когда ей писали. «Извиняюсь за все надежды, но наши пути разошлись, как в море корабли. Всё ещё будет, не переживай, Томура. Хризантемы красивые. Может быть, мы ещё и встретимся, но точно не в этой жизни. Когда они завянут, завянем и мы, как бы сопливо не звучало. Вечно не твой Даби.»