Сломанный дом

      Девять лет до основных событий. Йокогама       Полдень. Со дня на день синоптики сулят начало сезона дождей. А пока что отличное время, чтобы спрятаться от зноя в ресторанчике с кондиционером. Перекручиваю соломинку в стакане с остывшим кофе. Поднимаю глаза на подругу, покончившую с третьей порцией мороженого. Крышке телефона уготована участь хуже: открываю её ежеминутно, дабы удостовериться, а не пришло ли сообщение от Нобу.       Не пришло. Подруга заказывает уже четвёртую порцию. Перемещаю взгляд на свою первую и без особых эмоций подмечаю, что та давно превратилась в сладкую лужицу на дне. Вот и я на дне, как чёртов десерт.       — Эй, Анзу. Ты здесь? — Её недоверчивое выражение лица испепеляет моё отсутствующее. Вздыхаю и отталкиваю фалангами ярко-красный мобильный. Она пристально следит и, наконец, подытоживает все мои мысли за последние сутки: — Вот же ублюдок, а?       — Угу. — Выдерживаю паузу. — Прости, Куми, дай мне секунду… — Отворачиваю голову к окну. Всё-таки в Йокогаме хорошо: островки зелени, бетонные джунгли, воды Токийского залива. В оконном отражении ловлю собственный взгляд — какой-то стеклянный. Белки глаз красные. То ли от дешёвой косметики, то ли от постоянных рыданий. Волосы, выпаленные осветлителем, прибавляют к возрасту. Загорелая кожа, не присущая японкам, выделяет на общем фоне не в лучшем свете. Раньше я занималась свиданиями за деньги. Внешность была униформой. — Смотрят на нас, как на прокажённых…       — Отец говорит, пока эрогенные зоны прикрыты, можно считать, что одеты мы вполне адекватно. — Её смешок повисает в перегретом воздухе. Кондиционер не спасает. Какой-то пожилой курьер, проезжающий мимо кафе на велосипеде, останавливается у самого окна и скалится жёлтыми зубами прямо на нас. Достаёт из кармана маркер и царапает номер, вероятно, свой. Показывает жестом что-то вроде перезвони и уезжает. Громко вздыхаю и закатываю глаза.       — Да потерпи, Анзу-чан. Поступишь, а там заставят выглядеть, как все. Гляди, и Нобу-кун бросит, — смеётся, прикрывая рот салфеткой. — Он полный ублюдок Не достоин такой девочки, правда?       — Я объективно притягиваю ублюдков. Иного не дано. Но я тебя позвала не ублюдков обсуждать, вообще-то. — Мой голос вмиг становится серьёзным, даже деловым. — Куми-чан. Позарез нужна твоя помощь. — Чтобы посторонние этот сомнительного содержания разговор услышать не могли, всей грудью опускаюсь на стол, сводя лопатки. Куми смотрит с ожиданием. — Я придумала, как провернуть ту аферу.       Сардоническая ухмылка застывает на моих губах. Из ситуации есть два выхода. Один из которых может круто изменить жизнь. Но второй — разрушить её, как землетрясение хилый дом. Остаётся определиться, которое из зол является лучшим.       Полгода назад меня настигло прекрасное, всеобъемлющее чувство первой любви. Влечение — ощущение пылкое и безнадёжно фанатичное. Заставляет забыть обо всём на свете. Мой безупречный авторитет в школе, участие во всех олимпиадах — всё в миг стёрлось. Прямо перед витком в жизни под названием университет. Пускай мне и пророчили стипендию в лучших университетах страны, но сейчас, когда до вступительных экзаменов оставалось всего ничего, я с ужасом стала понимать, что реальность облила ледяной водой из кристально чистого родника, называющегося примитивно: ты потеряла голову от чёртового музыканта, Анзу-чан. Поздравляю.       А как понять, что окончательное решение — верное? Образование — да хоть самое лучшее — не гарантирует мудрых решений. Равно как и любовь не гарантирует вообще ничего. Как научиться нести ответственность за свои поступки? Вероятно, нужно просто жить и совершать ошибки. Опыт, мудрость, годы… я слишком молода, чтобы жизненный опыт давал мне подзатыльники.       — …ну и, в общем, так я остаюсь в выигрыше, — заканчиваю выкладывать свой хитроумный план я. — Ну что, как тебе?       — Э-э, немного странный, прости. — Куми морщит нос, отставляя в сторону десерт, который ей уже невмоготу. — План твой. У Нобу, значит, поезд в Токио и прослушивание. — На что я киваю. — Но в пятницу у тебя вступительный экзамен. — Тоже киваю, но со вздохом. — И вы с ним поссорились из-за того, что ты не знаешь ехать с ним в Токио или оставаться в Йокогаме и спокойно поступать в университет.       — Да, верно, — подытоживаю. Замечаю, что постоянно стучу ногтями по столешнице.       — Но, — Куми выделяет, — есть один радикальный, я бы даже сказала варварский способ убить двух зайцев за раз. И не особо законный, — её тон стал ниже. Громко сглатываю. Часы, висящие над баром, отбивают секунды в моём пересохшем от жары горле. Куми, чёрт возьми, понимает, о чём я прошу. Она качает головой. — Нет, я не могу просить об этом отца, — что из её уст звучит безжалостным приговором. — Я люблю тебя, Анзу-чан, но отец даже слушать не станет. Ну подумай только: подделать серьёзные государственные бумаги. Чтобы ты сдала экзамен позже по состоянию здоровья… ради Нобу. Ради Нобу! Фу, Анзу, нет. Это глупо. Да и мой отец морды бьёт, в конце концов… не будет он бумажками заниматься…       — Чёрт, ты же понимаешь, если я не поеду — с ним поедет другая.       — И что?       Умоляюще смотрю на Куми. Она молчит, поджимает губы. Нужна лишь дерьмовая бумажечка, чтобы отсрочить экзамен и успеть уехать с Нобу в этот день в Токио да вернуться назад. Обычная справка. Заверенная обычным терапевтом и самой обычной комиссией. Для отца Куми — раз плюнуть.       — Он тебя не любит. Сколько можно? — извиняющимся тоном твердит она.       — Это вопрос времени. Я прошу тебя. Умоляю, ну? — Складываю ладони в просительном жесте. Ещё немного и начну унижаться. — У твоего отца же связи, он, тем более, не раз подделывал все эти сомнительные доки… послушай…       — Мне очень жаль, Анзу-чан, — отрезает Куми. Я готова была разреветься. — Тебе нужно сдать экзамен — он супер важен — и забыть про самовлюбленного ублюдка Нобу. Он кретин. Господи, про урода тебе даже мой отец говорил…       — Ну спасибо, Куми-чан, — с раздражением отрезаю и резко встаю. Смысла говорить дальше нет — она не поможет. Боится. Открываю кошелёк и оставляю за двоих. Смотрю на неё укоризненным взглядом и покидаю это место, прерывая вежливое прощание девушки-хостес грохотом двери.       Запись из дневника № X       Решение моё было во сто крат глупее того, которое меня вынуждали принять. Всем нам свойственно иногда выбирать безрассудные и спорные альтернативы. Нелепые настолько, что хочется обнять себя из прошлого и плакать, плакать, плакать, успокаивающе поглаживая скудоумную головушку. Каждый раз спрашиваю себя: как? Как ты могла такое допустить, Анзу? Забавные штуки, эти дилеммы… волшебные, я бы сказала. Сущая глупость со временем может превратиться во что-то совершенно иное, в нечто настолько сумасбродное, что любой юношеский вздор покажется безобидной шуткой низкопробного ток-шоу.       Должна признаться — решение-то стало фатальным. Тем самым, из-за которых либо жизнь проклинают, либо ангелов благодарят. И что мне теперь делать?

***

      Двадцать один — возраст совершеннолетия в прогрессивной, образцовой Японии. А ещё — это название дьявольски алкогольного коктейля в моей руке. Клуб «НБ 45» — место, где можно всё. Пристанище для тех, кто любит секс, наркотики и дерьмовую музыку. Убежище для заблудших, обдолбанных и просто грустных.       Одним глотком опустошаю стакан. Морщусь. Вытираю рот рукавом. Встаю с высокого стула, цепляясь сеткой колготок за сук. Шиплю. Но такая мелочь не может испортить моего настроения, ведь Нобу позвонил и назначил встречу здесь, в «НБ 45». Музыка прямо терзает душу, отстукивая какое-то неприятное тремоло в груди. Голова кружится после выпитого, и я заваливаюсь в сторону, но меня ловит девушка. Извиняюсь и продолжаю идти, завидя, наконец, Нобу. Прекрасен в своём образе плохого парня: взъерошенные чёрные волосы, кожаная куртка на голый, подкачанный торс, низкие брюки, акцентирующие тугие паховые мышцы, и пирсинг — на брови, в носу, сосках и даже там. Как только видит меня, улыбается, берёт бутылку с бара и идёт ко мне. Внутри меня всё дрожит, колени сводит, нижнее белье… а его и вовсе нет. Он старше меня на четыре года, играет в группе и поддерживает авторитет бэд-боя в местной тусовке.       — Привет, — здороваюсь и повисаю у него на шее, отрываясь ногами от пола. Он безумно пахнет табаком, кожей и алкоголем. Я, чёрт возьми, почему-то пахну мешочком с лавандой — от моли.       — Хэй, зубрила… — насмехается. — Всё перечитала или что-то другим оставила? — Он целует меня в губы, словно мы и не ссорились. Его изворотливая рука уже лезет мне под юбку, сжимает ягодицу через сетку колгот, они рвутся. Пытаюсь убрать его лапу со своей задницы, при этом улыбаясь самой дурацкой улыбкой в мире. Идиотка. — Да брось… нам давно пора переходить с детских игр ко взрослым… в качестве примирения, например. А? Как тебе? Хочешь помириться?       Это место с каждой минутой становится всё больше похожим на зыбучий песок: тебя засасывает. Алкоголь перестаёт казаться мерзким. Сигареты больше не раздражают ноздри. Громкая музыка не калечит израненную душу. Ослепляющий, неоновый свет софитов не слепит глаза, наоборот — даёт возможность видеть лучше, чем когда-либо. Касания, граничащие с откровенностью, едва переступают порог дозволенного. Отдаюсь этой волне быстротечного безумия и свободы, пока в моей сумке болтается продвинутый курс органической химии.       Вдруг, мою головокружительную нирвану прерывает назойливый писк мобильного. На экране, бьющем в глаза ярким светом, высвечивается имя подруги. Выхожу в туалет. Музыка отдаёт гулким эхом где-то в стенках черепной коробки.       — Куми, — говорю в трубку, смотря в зеркале на своё потное лицо и поплывший макияж. Пытаюсь сохранить в голосе нейтралитет — мы ведь повздорили.       — Анзу, ох, — слышу от неё обречённый вздох. — Ну не могу я смотреть, как ты страдаешь. Меня до утра сожрёт совесть, я спать не могу. В общем, — она запинается, будто обдумывает что-то, но через силу продолжает. — Слушай сейчас внимательно. Отец не знает, что я рылась у него в телефоне. Там я нашла, что и искала — номер человека, который, теоретически, может тебе помочь. Он как раз врач. — Она снова вздыхает, чем неприятно шумит в трубку. — Это всё пиздец опасно. Зная моего папулю, могу заверить, что врач этот — того же поля ягода, если не хуже. Чёрт. Возможно, позже я об этом пожалею… да, определённо я об этом пожалею. — С каждым её словом моё настроение больше и больше напоминало рождественское утро. Воодушевление и вера — то, что сейчас меня переполняет. Опасность? Нет, не слышала. Я готова прыгать от радости. Наконец появилась та самая животрепещущая возможность. Будто камень с души свалился — ей-богу. — Ладно. Если это испортит тебе жизнь — не моя проблема. Номер скину через смс. Будь я проклята, если тебя там пустят на органы, Анзу! Это правда ужасная затея, — голос Куми подрагивает прямо в такт гудящей через стену мелодии. Ей очень не по себе.       И это понятно.       Портовая Мафия. То, о чём шепчутся взрослые, когда разговор заходит о политике, рэкете и отмывании денег.       За годы дружбы, прошедшие через огонь и воду, хочешь не хочешь, но волей-неволей ты узнаешь, кем на самом деле работает родитель твоей лучшей подруги. В школьных сочинениях Куми господин Шизума (этот двухметровый шкаф) — уже как двенадцать неполных лет с любовью и трепетом разводит утят на семейной ферме за Йокогамой. На деле же отец Куми выбивает всеми правдами и неправдами зубы самым заядлым должникам мафии. Я достаточно разумна, чтобы не трепаться о том, о чём с неосторожностью проболталась подруга мне. Но, всех подробностей не знаю. Лишь в курсе того, что отец её крепко связан с преступным миром. Большей информацией даже сама Куми не располагает. Как она вообще пронюхала про доктора, связанного с мафией — я не знаю. Услышала от отца? Слышала разговоры? Не важно. Важно то, что ей не плевать. Даже несмотря на то, что Нобу ей противен, как чайный гриб.       — Кажется, он вполне адекватный. Но, это не точно, — тут же исправляется. — Когда-то отец подвыпил и проболтался немного о нём. Этот тип, в общем, лечит на два фронта — своих и тех, кого свои покалечили. Странный какой-то принцип, смахивает на военный, но не суть. Как-то он помог оформить отцу документы для психбольницы… папуля тогда и расхваливал его весь вечер, пока не ушёл в отруб.       — Звучит самоотверженно, — оценивающе произношу, кивая самой себе в отражении. Уверена, справку этому доктору подделать труда не составит. Но, что таким людям обычно предлагают взамен? Деньги? Не факт. Себя? Ну-у, я не красавица, так что вряд ли. А ценной информации у меня точно нет. Разве что могу рассказать, как учитель математики брал взятки за повышение среднего балла. Но на кой чёрт оно ему нужно?       — Надеюсь ты понимаешь, насколько всё это дерьмо серьёзно. — Её не на шутку взволнованный голос прерывает ход моих мыслей. — Это тебе не свидания за деньги. Здесь ты не ударишь мамкиного бизнесмена по яйцам и не сбежишь, хлопнув дверью тачки. Если что-то пойдёт не так, сразу говори, что ты от моего отца. Но это крайний вариант.       Пожалуй, это самое дрянное решение, которое мы принимали когда-либо одним мозгом на двоих. Какого исхода ожидать? Удачного? Непредсказуемого? Быть может, фатального? Даже для меня, совсем далёкой от криминала, слово мафия отзывается пульсирующей болью в аппендиксе.       — Как его зовут? — спрашиваю. На войне все средства хороши. Я уже устала придумывать унизительные способы и экзамен сдать, и с Нобу поехать.       — Мори Огай, если я правильно запомнила. Подпольный врач Портовой мафии. Надеюсь, ты не попадёшь в какую-то дурацкую историю…       — Спасибо, Куми, — говорю я, едва сдерживая улыбку. — Ты правда самый-самый близкий и родной мне человек, Куми. Я всегда знала, что ты не оставишь меня в беде, какой бы дурацкой ситуация не казалась. Я тебя очень сильно люблю.       — Да брось, — отшучивается Куми. — Мы всегда находили решения. А по выходам из безмозглых положений нам вообще нет равных. Будет что вспомнить на старости лет. Как там говорят — молодость прощает всё? Я тебя тоже люблю. Держи меня в курсе.

***

      День великой пятницы приближается, словно стометровое цунами на портовый городок. Боюсь не заметить момента, когда меня накроет ударной волной беспомощности. Но, этого не произойдёт, потому что у меня есть план, состоящий из спасительного набора священных цифр, способных эту ситуацию в корень изменить. Битый час терроризирую взглядом смс, которое мне прислала Куми. Что я ему скажу — врачу этому? Алло, здравствуйте, сенсей, вы меня не знаете, но не желаете ли помочь даме в беде?       Нет, я точно не могу звонить ему. Это плохая идея. Взрослые на такое не ведутся. Скорее всего, он даже не ответит.       Дрожащими руками вбиваю номер телефона, который мне дала Куми, в поисковик. Анализирую. Если этот врач подпольный, значит, его клиника тоже. Это очевидно. Номер, аналогично этому, подставной. Обычно самые великие тайны лежат на блюдцах с голубой каёмкой — иди и бери. Как и ожидалось, поисковик выбивает место на карте и обозначает, как самый обычный магазин запчастей. Добираться сорок пять минут пешком.       Сорок пять волнующих, сладостно тягучих, словно карамель, минут, разделяют меня от вожделенного Йокогама-Токио.       Прижимаю телефон к груди и строю путь от лавочки в парке до подпольного адреса запчастей в надежде на то, что на комплектующие меня не разберут. Местоположение, конечно, оставляет желать лучшего. Не самый благоприятный район Йокогамы. Как раз совсем недавно трубили во всех новостях, что неделю назад в этой округе нашли труп мужчины без головы и с бутылкой в анусе. По дороге замечаю магазин и рекламу томатного сока по акции — двести йен за два литра. Тут меня озаряет крамольная, абсолютно ненормальная мысль. Беру. Дадут ли мне за это премию Дарвина? Разумеется.       Поставлю, значит, до безобразия любительскую пьесу. Вылью себе на голову томатный сок — а-ля кровь — и ворвусь в помещение. После чего сокрушенно упаду на пол и пару раз дёрнусь в умышленных конвульсиях. Если повезёт, мою тушку не добьют, и я попаду к тому врачу. Потому что все доктора, так или иначе, помогают людям. А когда он узнает, что всё это подстава — будет поздно. Ему придётся выслушать меня. Я обязательно придумаю какую-нибудь дерзкую историю и предложу что-то взамен. Шедевр.       За всеми суетливыми мыслями я и не заметила, как прибыла на место. Карта на мобильном показывает, что к нужной постройке три метра. Смотрю по сторонам, слыша глухие нечленораздельные звуки с грохотом бутылок, разбивающихся об асфальт. Меня пробирает дрожь, и я начинаю жалеть, что пришла в это место одна. А как иначе? Если умирать, уж точно не с Куми. Она и так многое для меня сделала. Громко сглатываю, но слюна застревает посередине глотки. Руки, ноги — всё дрожит. Сердце колотит, как колокола в храме. Делаю глубокий вдох и одним движением (чтоб наверняка не передумать) выливаю на себя густую, алую жижу. Чёрт его знает, как это всё выглядит, но мне нужен был план. И я его придерживалась.       А дальше всё было как в индийских фильмах не лучшего качества. С грохотом бью носком туфель по металлическому мусорному баку — для лучшего звукового эффекта. Разгоняюсь, со всей силы ударяя плечом дверь, словно мне кто-то в неё бросил. Врываюсь в тёмное, завешенное плотными шторами помещение. Краем глаза замечаю нескольких мужчин с перебинтованными головами и воодушевляюсь правильностью выбранной локации. Падаю на холодный кафель левой щекой. Больно.       Занавес. Нитевидно дышу. Жду.       Минутную неловкую тишину наконец прерывает дико прокуренный голос:       — Док! — орёт один из тех мужиков. — До-ок! Эй! К вам пациент… ка. Баба? — теперь он обращается ко мне. — Ой, девушка, pardon. Вы живы-то? Воды, может? Эй…       — А мне томатным соком несёт, — подмечает второй. — Я бы выпил холодненького, м-м-м… саке, например.       — Тебе лишь бы выпить. Жаль, молодая такая, смотри… — откашливается. Его голос ещё более сиплым. Таким обычно разговаривают на похоронах, чтобы не смутить оплакивающих. — Рано-то умирать, — глубокомысленно рассуждает. — Жизнь ещё впереди. И субкультура эта молодёжная, я знаю… как её там? Гей-ру?       — Гяру, идиот. Ты с одной из таких трахался во вторник. Может это вообще она.       — Не, та была красивше.       Этот Мори Огай вообще собирается спасать человека, который, предварительно, умирает? А эти двое красавцев — точно бабы базарные…       — Померла, — констатирует один из них. — И шляпы-то нет, чтобы снять.       — Тебе лишь бы снять кого-то. О!.. док! Док, у вас, кажется, труп. Ворвалась, как прокажённая, с пробитой головой, и как упала… ох. Головушкой прям об кафель: бам! Без шансов. Везде кровь.       Яд в моей голове сочится из каждого нейрона. Наконец-то мой врач явился.       — Сколько грязи… говорил же, что не хватает кадров.       Громкий, шумный вздох. Казалось, этого пришибленного доктора больше волнует первозданная чистота пола и наличие уборщика, нежели бесценная жизнь человека со щедро вымоченной в томатном соку головой. Как так можно? Продолжаю тихо дышать, имитируя потерю своего одноклеточного сознания, осознавая весь сюр ситуация. Ну, всё ради любви.       — Что тут у нас… — не то констатирует, не то спрашивает. По голосу я бы дала ему лет тридцать — не больше. Чувствую давящее, жуткое присутствие подпольного доктора в сантиметрах от себя. С шумом от одежды он наклоняется. Чувствую, как дотрагивается холодными пальцами к шее, щупает её: проверяет пульс. Поднимается к темечку, дальше к виску, слегка приподнимая голову. Кладёт обратно. Аккуратно убирает волосы с половины моего лица и наклоняется к уху. — А вот и не умерла, маленькая обманщица. Кто тебя прислал?       Мурашки на коже сбежались в точке сосредоточения его дыхания — всё для проведения срочного консилиума. Панический страх одолевает каждый мускул. Будто страх сковал — буквальное описание этой ситуации сейчас. И что дальше? Я не могу и пальцем пошевелить, лежа распластанной на полу, как морская звезда. Закрытые глаза болят от кислоты сока, а нос дико чешется, хочется чихать. Я уже готова визжать, что пришла сюда от Шизумы-сана, что это всё неудавшаяся, безобидная шутка — настолько моё положение провально. Казалось бы, Анзу! Восстань из мёртвых, встань и беги… но, что-то попросту не позволяет этого сделать.       — Что, и вправду головой ударилась? — наигранно печалится доктор. — Нехорошо-то как, я бы сказал… совсем плохо. Удручающе.       Голос подпольного доктора стал больше схожим на врачебный и компетентный, но с присущей ему — видимо — долей ехидности. Чувствую, как моё тело отрывают от пола. И лучше бы это душа так летела в рай.