Сломанный дом

      Запись из дневника №6       Куми-чан. Шизума-сан. Она — чудесная дочь и прекрасная подруга. Он — любящий, заботливый отец. В тот самый миг я поняла, насколько серьёзной и зверски чудовищной является Портовая мафия во всём своём «праведном» обличье. Макабрический ужас сковал меня ржавыми цепями, впиваясь в податливую к этой чудовищной боли плоть. Стены свободной палаты пропитались скорбью человека, который только-только потерял людей, однажды полностью заменивших ему семью. Этот плач не сравнить ни с каким другим. Он — несхожий, отделяющий душу от тела, словно тонкие, упругие кости от рыбьей тушки. Беззвучные, но такие душераздирающие стенания — моя жилплощадь на последующую жизнь. Забитый угол пустующего помещения — как пристанище, крыша, спасающая от свирепого урагана чувств, разбивающего слабые створки на щепки. Первый раз, когда часть меня откололась, растворившись на собственных глазах, словно частички мелкого снега. И только спустя годы я отпустила это, оставив в покое себя и ни в чём неповинный закон Сансары. Не было бы счастья, да несчастье помогло? Я возвращаюсь к той беспросветной ночи, когда хочу понять совсем другое. Было ли то, что он давал мне — правдой? Была ли искренность? Или только откровенная, сплошная ложь? Та бессонница на двоих, звук затихших стрелок и без десяти пять на часах, каждый взгляд, жест, шорох, мимолётные касания к волосам — я помню всё, не страшась погибнуть от парализующего укола смерти вновь. Сострадание… он ведь давно убил это чувство в себе. Ещё задолго до нашей встречи, которой не должно было случиться. Несмотря на пущую фальшь сердобольности, он не попросил меня уйти, чтобы не смотреть на это. По его хотению я должна была увидеть вечный покой в стеклянных глазах двух бездыханных тел, чтобы сломаться наверняка. Искрошиться для того, чтобы искать пристанище в ком-то ради его целей.       В нём.       Я не должна была проживать не свою жизнь. На моём месте должен был быть кто-то другой — более сильный, более расчётливый и хладнокровный, способный дать достойный, решительный отпор, имеющий волю встать на одну сторону, не колеблясь. На мой путь надобно было становиться эсперу — человеку, владеющему сверхъестественными способностями изначально. Но то, что сломано исконно — ни надломиться, ни разбиться, ни согнуться больше не сможет. Мой печальный опыт — нужда цепляться за тоску, за нечто воображаемое, эфемерное, химерическое. За прошлое, нагло бьющее в бронзовые колокола каждое утро, сколько бы раз я их, ненавистных, не проклинала. Такая участь всегда обречена на верную погибель.       Доля быть униженной и оскорблённой. Уничтоженной. Втоптанной в грязь. Растерзанной в клочья. Избитой до полусмерти. Брошенной на переправе.

***

      Наши дни. Штаб Портовой мафии. Каннибализм       Крайне странные ощущения, непередаваемые здравым рассудком взрослого человека. Одно из двух — либо встать и по-тихому уйти, забыв это, как страшный сон, либо…       Шумно вздыхаю, приподнимаясь на отёкшем локте. Чувство неправдоподобности ситуации не отпускает. Оно душит, словно мифический, гигантский змей. Черты лица спящего человека — прекрасны. Они не искажены ни злобой, ни жаждой власти, ни гнусной похотью или дьявольским коварством. Наяву же — совсем другая история. Не успеешь поднять взгляд — а уже на плахе. Я отрезаю все пути в прежнюю жизнь, будто девять лет назад, когда впервые очутилась в этом пропитанном смертью месте. Мои действия — позорное предательство. Стены детективного агентства больше не родные, да и здесь я тоже не своя. Где тогда моё пристанище? В каком из миров? В поросшей мхом, обветшалой больнице? Там я чувствовала себя по-настоящему счастливой. В том, даже аспидом забытом прошлом, где на незыблемом фундаменте воцарилось искусное притворство, осевшее в каждой клеточке моего изувеченного тела.       Привет, петля, прощай, жизнь. Всего лишь несколько секунд боли и страха — это лишь жалкая капля в океане жестокости и зла, где я купалась, словно ребёнок, которого не вытурить из речки даже ссаными тряпками. Отъезжаю на низком стуле, словно от трельяжа, назад. Скрещиваю руки перед собой, с усталостью откидывая голову назад. Тело кажется деревянным, готовым вот-вот пустить корни. Спутанные волосы касаются пола. Я, чёрт возьми, скучала. Признать это стыдно даже в собственной голове и это — единственное объяснение моей невыносимой тяги к хроникам былых времён. Шесть лет жизни с этим человеком научили всякому, особенно — пониманию физиологических подробностей.       — Не прикидывайся, что спишь, Ринтаро, — едва слышно произношу, страшась задеть пелену этой бесконечной тьмы, называя его настоящим именем. — Ты проснулся минуту назад. Я здесь ненадолго. Твоё общество — яд, отравляющий даже самую чистую душу.       Он поддерживает томительную, напряжённую тишину. То ли потому, что ему нехорошо, то ли из-за того, что изысканная культура речи не позволяет послать антипатичную девушку, пытающуюся вскрыть ящик Пандоры, к чёрту.       — До чего неожиданная встреча, — надрывисто произносит, с хрипом выдыхая. Я смотрю на него, пытаясь поверить в реальность его голоса. — Тебе не стоило приходить. — Из его уст звучит сродни «я не особо-то и рад видеть тебя, Анзу-чан, но, раз уж ты пришла, можем поболтать». В сущности, это первое, что я слышу от него за четыре года обоюдного молчания лишённым эмоций, надтреснутым голосом. — Вероятно, — как бы нехотя продолжает, — мне не нужно рассказывать то, о чём тебе и так известно. Исходя из вашей нерушимо страстной дружбы с Дазаем, рискну сделать вывод, что ты ослушалась и его совета. Это, дорогая, не самое разумное решение.       Выравниваю спину, возвращаясь понурым взглядом к его точёному профилю, смотрящему в потолок полуприкрытыми глазами. Сейчас он пуще всего похож на того сумасшедшего доктора, которым я по грубой неосторожности имела случай плениться. Но, кажется, моё присутствие для него равно принесенному фикусу.       — Как ты? — задаю вопрос, не признавая своего голоса. Что я, чёрт возьми, спрашиваю? Злополучный диалог между Дазаем и тем человеком отбивается где-то на задворках барабанных перепонок. Времени чертовски мало, а действовать нужно сейчас. Более того — вне агентства и без агентства. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди, а твёрдость голоса явно попрощается на неопределённое время. Выглядит он совсем неважно. Я бы сказала — крайне скверно. Но, несмотря на болезнь, босс мафии пытается казаться выносливым — как и полагается человеку со столь твёрдыми принципами, как у него. Ловлю себя на предосудительной мысли, что готова пойти следом за ним в самую пучину ада, если хворь одержит верх. Однако, за такие порочные думы хочется убить саму себя, не задерживаясь на напрасное ожидание не самой лучшей компании из всевозможных.       — Как я? Как будто сгибаешь ржавую пружину, Анзу-чан. Не залечишь ли раны, медсестричка доктора Мори? — ехидный, многозначительный смешок с его стороны. В такой шутливой форме меня называли все, кто имел дело с подпольным доктором Портовой мафии — Мори Огаем. Ворошить прошлое — не самое лучшее решение с его стороны, но отличный способ вывести меня на эмоции. А он, кажется, имеет на это силы.       — Дай наводки и я найду способ, как остановить это дерьмо, — серьёзно говорю, сжимая в кулаке ткань чёрной, как смоль, юбки, успевшей стать в месте касания мокрой. — Когда дело касается эсперов, не одарённого будут подозревать в содействии последним. К тому же — мои люди смогут помочь. Я не такая уж и бесполезная…       Хриплый, надтреснутый хохот волной разносится по всей комнате, как зелёная радиация по земному шару. Я опираюсь головой на руку, утыкаясь лбом в острые костяшки пальцев, буквально вдавливая их в себя. Бессонная ночь работает как антидепрессант, затормаживающий чувства и реакции. Эту жизнь просто невозможно жить без анестезии, потому что она чересчур болит.       — Твои люди? Святые грешники, не смеши меня, Анзу-чан, — сокрушённо, будто преодолевая огромную невидимую преграду выдыхает он, приподнимаясь на локтях. Теперь его взор целиком и полностью нацелен на меня — сосредоточен и вдумчив. Через столько лет, так близко и совсем рядом. В затенённой влажной глубине алых глаз таятся какие-то воспоминания, видимо, не очень радостные. Но, через секунду, они сменяются привычной, ироничной насмешкой, которую я узнаю из тысячи таких же колких издёвок на лице. — Ты думаешь, я позволю своей возлюбленной, милейшей супруге заниматься чёрной работой? Муж и жена — одна сатана. Я ни капли не сомневаюсь в твоих деловитых намерениях, мой светлый ангел. Особенно, в этом неудержимом стремлении спасти своего дражайшего директора, внедрив в дело закулисный отряд малолетних разбойников из трущоб. Мне не нужно докапываться до истины, чтоб наверняка понять. — Его голос залезает прямо в душу, разрывая плоть острыми когтями для наилучшего проникновения. Бестелесная, на первый взгляд, интонация, слегка раздражённая. Глаза, пускай на жалкое мгновение, стекленеют. Отчасти я понимаю, к чему он клонит, и хорошо его читаю. Этот человек никогда не показывает негодования. Если это, конечно, не касается подростковых перепалок между Чуей и Дазаем, когда ещё живым было легендарное Соукоку. Эти двое могли кого угодно довести до ручки, даже такого стоика, как босса Портовой мафии.       — Ты слишком хорошего мнения обо мне, Ринтаро, — говорю я, пропуская мимо ушей его паршивый, неоднозначный намёк, касающийся меня и Юкичи. — Я здесь, чтобы спасти то, что мне дорого. Но ты, как не прискорбно осознавать, чертовски прав. И впрямь — одна сатана. — Я медленно встаю со стула, возвышаясь в полутьме помещения, поправляю волосы назад, запуская в них пальцы. Размеренным стуком каблуков подхожу к его кровати, опускаясь на корточки. Он слегка откидывает голову назад, смиряя меня напряжённым, но сонливым от болезни взглядом. Лихорадочное состояние даёт о себе знать: ложбинка на шее блестит от чрезмерного потоотделения, наблюдаются покраснения кожных покровов, а частота дыхания — выше средних показателей. Несмотря на столь бедственное положение, мне всегда нравилось то, как он себя держит — хладнокровно и безупречно. Даже сейчас, находясь у смерти за спиной, испытывая страшную боль и изнемогая от чего-то, отдалённо напоминающего септицемию, — он не выказывает своей слабости. Восхищает. Смотрю на стакан воды, невзначай придвигая его костяшкой согнутого пальца к нему. — Во мне, как оказалось, чёрного больше, чем белого, — продолжаю. — А ты проецируешь на меня свои психотравмы. За все эти четыре года ты ни разу не пытался вернуть меня. И не думаю, что, являясь здоровым, зрелым мужчиной, ты хранил своей сбежавшей жене беззаветную верность. Тебе было всё равно, потому что семья, утверждённая на бумаге — лишь очередной способ достичь цели. Независимо от того, на что нужно ради этой цели идти. Я правильно понимаю тебя, Ринтаро?       — Так вот, как сейчас молодёжь называет психотравмы? — криво усмехается, делая глоток и тут же отставляя жидкость назад. — Век живи, век учись, Анзу-чан, буду знать. Хотя, теперь это не важно. Важно лишь то, что ты здесь. А я и не надеялся на твою благосклонность, моя маленькая принцесса, — усталым голосом рассуждает он, кладя голову обратно на подушку. Снова рассматривает потолок отчуждённым взглядом. Его волосы, словно змеи, растекаются по ткани постели. К изрядно отросшей щетине так и хочется прикоснуться щекой, как раньше. — Ты так быстро убежала, да ещё и к моему старому, доброму другу. Ничего не сказала, только оставила записку. Досадно, подумал тогда я. Хочешь, отвечу на твой вопрос? — его брови поднимаются в игривом, слегка сумасшедшем жесте, не предвещающем ничего хорошего. Вздыхая, киваю. Отхожу от его кровати, будто от бомбы замедленного действия. Держу курс к зашторенному окну, потому что так безопаснее. Одним лёгким мановением отодвигаю штору и вижу, как хорошо отсюда, на другом конце берега, видно мой дом. В абсолютно тёмное помещение закрадывается ровная линия света. За спиной слышится треск кровати, медленные топорные движения, шорох одежды. Он продолжает: — Степень эмоциональной реакции обратно пропорциональна знанию фактов. Простыми словами, чем меньше ты знаешь, тем более бурно реагируешь. К экспансивности я сейчас не готов, сама видишь, поэтому слушай внимательно, моя милая Анзу. — Вздрагиваю, неожиданно ощущая на своих плечах вес его слабых рук. Когда успел? Он придвигается ближе, касаясь моей спины всем телом. Меня тут же бросает в жар. Ослабленные руки мягко проводят по предплечьям, а горячее, прерывистое дыхание от температуры его шёпота щекочет мочку уха, задевая её треснувшими губами. — То, что я скажу, может больно сильно ранить. С другой стороны, ты, являясь моей законной супругой, обязана знать правду. Её лучше всего подавать, как пальто, а не швырять в лицо, конечно, но я слишком стеснен во времени, а ты стоишь ко мне спиной. Ты уж прости мою неучтивость, а я прощу тебе твою.       — Иногда долгое ожидание превращает надежду в безразличие. Говори, если на то пошло, — отвечаю я.       Он разворачивает меня к себе, склоняя голову набок. Бросаю на Мори непритязательный взгляд, встречаясь с самодовольной, измученной жаром ухмылкой. Рефлекторно касаюсь пальцами его груди через тонкую ткань не до конца застёгнутой рубашки, небрежно заправленной в брюки. Опускаю руку ниже, чувствуя тугую перевязку на животе. Черты лица практически не изменились, не считая глаз. Они стали ещё более усталыми и бесстыжими в своих низменных пороках. В них всегда видна готовность идти по трупам. Но именно сейчас — она горит в разы сильнее, способная испепелить всякого, кто осмелиться умертвить то, что строилось так долго и настолько трепетно.       — Ты, повзрослев, наверняка задавалась отличнейшим вопросом: к чему было это всё? Такая сообразительная в науках, но такая нерасторопная в жизни — лучше и не придумаешь. Давай-ка ты присядешь, негоже мужчине сидеть, а почтенной даме стоять. — Он подводит меня к своей постели, невзначай касаясь к моему копчику ладонью. Сам садится передо мною, опираясь на одно колено, словно рыцарь из средневековых романов. Замечаю, как он сжимает глаза от боли, которую, видимо, ему доставляет не столько ранение в живот, сколько загадочный вирус, поселившейся внутри его органов. — Ты — моя несгораемая шкатулка, Анзу-чан. Знаешь, насколько она наполнена? Баснословно! Этот красивый, трогательный брак — моё осуществление переписи части недвижимости, дивидендов и других незаконных доходов на совершенно доверенного, абсолютно близкого, но такого наивного и простодушного человека. Конечно, я позаботился о безопасности своей малышки наилучшим образом — это стоило мне непомерных ресурсов и кучи времени. Но, ради моего невинного ангела, я готов на разного рода поступки, выходящие за все грани гуманности. Даже при огромном желании узнать, кто за всем этим стоит — на тебя, моя дорогая Анзу-чан, никто никогда не выйдет. При возможной потере средств с основных и подставных счетов мафии, я всегда могу открыть аварийный трюм и достать резервы. Конечно, было бы разумнее так и продолжать держать тебя подле себя, но… показав строптивость, ты поразила меня в самое сердце этим дерзким поступком. Я даже подумал — а моя ли это Анзу-чан? И организацию покидают две важные фигуры. Вы с Дазаем схожи, но ваши желания покинуть мафию — отличаются как небо и земля, поэтому и ушли вы вразнобой. Просто встретились в одном и том же месте, словно сама судьба решила свести вас снова.       — Ты так искусно играл влюблённого идиота, Ринтаро, что я даже на секунду поверила. Но, любое кино рано или поздно заканчивается. — Резко отдёргиваю руку, которую он всё это время, рассматривая, держал. Понимаю, что это та рана, которая начнёт болеть, когда её полностью переосмыслишь. Пока у меня есть время соображать трезво. Этот песочный замок слишком хлипкий, чтоб не рассыпаться. А теперь всё становится на свои места. Ещё один кирпичик выпадает из фасада, словно так и задумано.       — Я бы не изменила ничего в своей жизни, даже если бы могла, — приглушённо отвечаю, пытаясь сдержать невесть откуда взявшуюся предательскую дрожь в голосе. — Мне нравится то, какой я стала, какую жизнь жила. Мои принципы всегда со мной и я их не нарушаю: тайны остаются тайнами, а самые глубокие секреты — непостижимыми никому субстанциями. Каждый раз, оглядываясь, я вижу тот путь, что привёл меня сюда. Именно благодаря тебе, Ринтаро, я — на своём месте. А благодаря директору, я не погрязла во тьме. Поэтому, доктор Мори, я не позволю, чтобы вы двое поубивали друг друга и этим самым уничтожили город, к которому у меня такие же неоднозначные чувства, как и к одному, на ком он держится.       Резко встаю с кровати, направляясь к дверям. У самого порога он останавливает меня одним-единственным вопросом, опираясь обессиленной рукой о каркас кровати с балдахином.       — И что же ты чувствуешь ко мне, Анзу? Ненависть? Злость? Вражду? Быть может — ярость, разрушающую твой хрупкий внутренний мир?       — Жалость, — поджимаю губы, будто извиняясь перед ним за это чувство. — Обыкновенную жалость. Худшее, что можно чувствовать к человеку. Мы словно беседующие мертвецы у ворот ада. Ты же, находясь у самого порога смерти, рассказываешь мне тайны, чтобы сбросить с себя неподъёмный груз. О, ты боишься чего-то, — шепчу я. — Это ведь ты подстроил, чтобы я уехала из страны, когда Гильдия оказалась в Йокогаме. Неужто так сильно боялся за свой резервный капитал?       — Ты не можешь смотреть на всё моими глазами, чтобы понять.       — А я тебя правда любила. Надеюсь, ещё удастся увидеть тебя живым, Ринтаро. Твоя смерть не принесёт выгоды, ведь сейчас мы столкнулись с врагом, превосходящим нас. И нет, я ни в коем случае не отвергаю зло. Если добро и зло в идеальном балансе, значит, всё в порядке. Для этого и существуют Портовая мафия с Детективным агентством. Равновесие — незыблемый залог жизни. Но люди не должны умирать зазря.       Я знаю боль. Сначала ты уверен, что вынесешь её, переживёшь, забудешь, словно бегло прочитанный абзац, но… в итоге не можешь. Напоследок улыбаюсь ему, вкладывая в этот небрежный жест всё то, что теплила внутри себя много лет. Слёзы едва выступают на глазах — теперь их незачем прятать, не перед кем. И, если бы я так сильно его не любила, — я бы осталась здесь, обнимала и гладила тыльной стороной ладони до визга родной щетинистый подбородок, молча ожидая конца, заботливо обёрнутого в нитевидный пульс. Мои чувства всё ещё живы, как бьющееся сердце в обглоданной груди, доживающее свои последние секунды. И я выжму из него всё — каждый нерв, не оставив ни единой капли крови, пролитой напрасно.       Я использую любую возможность, чтобы прекратить жизнедеятельность вируса до того, как двое дорогих мне людей погибнут, породив после самый настоящий, первобытный хаос. Без них всё рассыплется к чёрту, словно разноцветный, стеклянный бисер. В последний раз смотрю, как он садится на кровать, бросая голову на колени. И это пройдёт. Раны станут шрамами, а боль — лишь смутным воспоминанием, тревожащим только во снах.       Хаотично расставленные по периметру чёрные мафиозные машины, спёртый воздух, затянутое тучами небо, — всё здесь кричит о том, что произойдёт нечто ужасное. И то, что было до — больше не вернётся на круги своя. Нечто пустило в этот город метастазы вместе с вирусом, способным уничтожить две сильнейшие организации эсперов и развязать долгую, кровопролитную войну одарённых.       — Чёрт бы вас всех побрал, надоедливых, а! — злостно выплёвываю, ища вибрацию телефона в сумке. Смотрю на имя горе-абонента. Былая спесь бесследно исчезает, как только понимаю, кто это. — Куникида? — спрашиваю у самой себя, решаясь ответить. — Да. — Мой голос будто затерялся в пучине всего того, что произошло и продолжает происходить вокруг. Поднимаю голову наверх — одинокие холодные капли падают на нос. Кривлюсь. Неужто и сейчас дождь пойдёт? Он уже успел стать сакральным символом радикальных перемен в моей жизни.       — Анзу! Ты сейчас в безопасности? — крайне обеспокоено спрашивает Куникида. — Мы не могли дозвониться, — откашливается он, вероятно, ещё и поправляя в довесок воротник.       — Я дома, Куникида-кун, — издаю смешок, оценивая высоту здания Портовой мафии. — Всё в порядке. — Пытаюсь казаться совершенно отвлечённой.       — Ни в коем случае не покидай квартиру. Мы отправим кого-то из агентства к тебе в ско…       — Ситуация развилась в худшем своём сценарии, мне известно, — перебиваю. — Нет надобности отправлять кого-то. Прощай, Куникида-кун. Надеюсь, всё и вправду наладится.       — Что-то не так, Анзу-сан? — взволнованно. — Анзу-сан?..       Выдерживаю паузу, слушая его неровное дыхание. Если бы я говорила с Рампо, тот бы сложил пазл — по тону голоса, поведению. В агентстве о моём прошлом было известно лишь двоим — Дазаю и Фукудзаве. Для остальных я была просто старой подругой директора, одной из первых, кто попал в агентство.       — Обычный стресс. Пока. — Сбрасываю. Шум в ушах и ком в горле. Я прощалась много раз. Но в этот было больнее всего.       Юкичи, Дазай, Куникида, Ацуши, Кёка, Рампо, Йосано, Кенджи, Танидзаки, Наоми… все они были для меня близкими людьми, искренние улыбки которых я буду вспоминать со слезами на глазах, не имея больше возможности быть для них хорошим, добрым воспоминанием. Потерять всё в один момент оказалось проще, чем по-ребячески плюнуть на асфальт и бойко растереть подошвой. Куникида последний, кого я услышала… всем сердцем. Его голос был обособленным понятием агентства, с которым я так холодно и скомкано попрощалась. Бросаю отсутствующий взгляд на пробитую Расёмоном машину, начиная ненавидеть всю материальную сторону своей жизни, о которой так тщательно продолжал заботиться Мори даже после того, как я ушла.       Незаметно для себя пробегаю квартал, обнимая туловище дрожащими руками. Слёзы, не заметные под очками и маской, не успевают даже высыхать — тут же появляются новые. Шляпу уносит от лихорадочного бега, а волосы развевает резко поднявшийся, порывистый ветер. Замедляя шаг, останавливаюсь. Снимаю маску, дабы отдышаться…       …и слишком поздно замечаю странное, скользящее движение с левой стороны от себя. Оказываюсь прижатой к кирпичной стене узкого, безлюдного переулка. Мой рот грубо закрывают, а тело прижимают, упирая между ног колено.       — Так вот ты какая, Мори-сама? Даже лучше, чем представлял, — отзывается умиротворённый, флегматичный голос у самого уха.       Округляю глаза, словно они — два блюдца. Все кости, жилы и плоть сковал нешуточный, инстинктивный страх, истошно вопящий на задворках разума сделать всё для того, чтобы убежать: ударить, схитрить, увернуться, выстрелить вплотную… но, вместо этого, продолжаю самозабвенно стоять на месте с трясущимися коленками и суставами, будто залитыми тяжёлым металлом. Очки падают, вследствие чего линзы разбиваются о шершавый асфальт. Ошарашенными глазами пытаюсь понять, кто стоит сбоку от меня и держит мой рот закрытым. В нос бьёт едва заметный запах меха, вступивший в реакцию со влажностью воздуха. В эту же секунду я забываю, что такое дышать.       Потому что владелец этого отрешённого голоса не кто иной, как человек, говоривший с Дазаем.       Впереди находящийся крайне живописный пейзаж, состоящий из большого мусорного бака и разноцветных граффити с английскими ругательствами, плавно сменяется портретом человека, из-за моих заплаканных глаз отдалённо напоминающего мне Мори. Но этот — в сотню раз хуже последнего. Растрёпанные волосы до плеч, белая странная шапка, проницательные тёмно-фиолетовые глаза, плащ, отороченный белым мехом, о существовании которого я сразу догадалась. Судя по чертам лица — иностранец; тот самый русский, которого опасался Дазай. Что ему от меня нужно? Будет шантажировать Мори? Агентство? Всех вместе? Или же — поиздевается и убьёт ради сомнительной услады? Не отнимая от моего рта ладони, он загадочно улыбается, рассматривая моё мученическое, к дьяволу испуганное выражение лица.       — Я таких завораживающих янтарных глаз сроду не видал. Моя фамилия Достоевский. Называй меня просто Фёдором, Мори-сама. Будем, наконец, знакомы.       Время застывает. Нет, не так… стрелки часов сгорают, крошась в прах. Он смотрит чрезвычайно пристально и внимательно. Казалось, если с ним заговорить, он вслушается в каждое слово, вдумается в россказни, словно в задачу наивысшей сложности. Сам он разговаривает так, будто взвешивает каждый свой ответ, но не страшится ничего, не боится никого, перекачивая в сердце стоическую флегму вместо крови. Если Ринтаро дьявол, то этот — самый настоящий Архидемон.       Понимаю это сразу, встречаясь с его непроницаемыми глазами. Я работаю с людьми. И во всех смыслах вижу их насквозь — начиная от органов, заканчивая помыслами воспалившихся рассудков.       Что же ты такое, демон Достоевский?..       Поднимаю глаза наверх. Начинается жуткий ливень, обезумевший от того, что нечто иллюзорное и фантасмагорическое позволило так долго сдерживать его своенравную стихию.