Сломанный дом

      Девять лет до основных событий. Мост Йокогама-Бэй. Йокогама       — Анзу, тебе там не дует? — под звуки старой, как мир японской эстрады с романтическими вставками саксофона спрашивает Шизума-сан. Он держит руль одной рукой, а другой подыгрывает в такт мелодии по раме открытого окна.       — Нормально, — коротко бросаю, занимая всё заднее сиденье машины. Платформы пришлось снять, потому что первыми этот сумасшедший день не выдержали мои пятки. Смотрю в окно, самозабвенно расслабляясь под вечерние пейзажи неоновой Йокогамы и пахнущие почтенной старостью музыкальные трели магнитолы. Из лейтмотивов саксофона меня выводит деликатный кашель отца Куми.       — Кхм… я твоим родителям не скажу, но, ты же понимаешь, что тогда мне придется провести воспитательную беседу?       — Угу, — с отстранением мычу, растирая синяки на лодыжках, услужливо оставленные доктором на добрую память. Макушку приятно обвевает сквозняк. Надеюсь, Куми не сильно влетит, о себе я ведь давно не пекусь. — Только не ругайте Куми. Вы хорошо её воспитали, господин Шизума. Виновата я. Она лишь хотела мне помочь.       — Это подождёт, — смягчается он. — Что я могу сделать? Она закончила школу только благодаря тебе, Анзу. И сегодня я понял, почему так. Я очень рад, что вы подружились. Ты умная, умеешь действовать в критичных ситуациях… но то, что ты взяла и совершила такую несусветную чушь — в голове не укладывается! Самой вычислить местоположение подпольной больницы, да ещё — мафии, потом целенаправленно пойти туда… ох, для меня это большое разочарование. Не стоит ввязываться в дела, касающиеся мафии, — серьёзным тоном ругает отец подруги. — Это крайне опасно. Получишь свою справку — не хочу даже знать какую — и всё. Считай, не было ни больницы, ни дока, ни той роженицы. Забудь о них. Их не существует. Мы с доком всё уже обсудили. — Нервно стучит пальцами по рулю. — Боюсь представить, что бы случилось, если бы ты не оказалась такой смышлёной. Док оценил. И только поэтому он — лоялен. Ну, меня он тоже уважает, как бы, — с гордостью улыбается Шизума-сан через зеркало заднего вида, в смущении поглаживая свою блестящую лысину. — Я бы заступился, в любом случае… не оставил бы это просто так. Со мною считаются…       «Уж я-то сомневаюсь, что он бы послушал вас, Шизума-сан, простого мафиозного вышибалу», — со скептицизмом думаю, продолжая смотреть на яркие, переливающиеся в воде огоньки города. Мне крупно повезёт, если всё так и остановится на личной лояльности.       Мы едем под скучную композицию Терри Терраучи — «Indian call love» и несколько душераздирающих мелодий из альбома «Японская золотая гитара» семидесятых годов, наверное, каменного века. Шизума-сан высаживает меня у самого подъезда, желая удачи на скорых экзаменах. После уезжает, сверкая фарами. Мой дом находится в густо застроенном жилом квартале. Здесь все постройки идентичные — одинаково старые, низкие, убогие, с узкими, побитыми дворами, где из-за припаркованных мопедов бывает даже сложно протиснуться.       Уныло захожу в бетонный подъезд, избежавший зноя. Скользящая по телу прохлада и звенящая усталость обволакивают. Грудь подло распирает от того, как не хочется идти домой — всеми фибрами души желаю оттянуть этот до боли в зубах неприятный момент. Когда-нибудь я буду жить счастливо в собственном жилье, каким бы оно ни было, с кем-то, кто будет любить меня. Нужно лишь перетерпеть немного, подождать, пока тьма спадёт, а сумрак рассеется. Максимально тихо проворачиваю ключ и, держа босоножки за тоненький ремешок, на носочках проскальзываю в коридор, так же тихо закрывая за собой. Через раздвижную полупрозрачную дверь-гармошку вижу, что родители, давно вернувшиеся с работы, опять по полной накатывают свои градусы на кухне. Мать работает на заводе полуфабрикатов, а отец продаёт уценённую рабочую одежду. После работы они всегда напиваются — отец больше, мать меньше. Денег хватает им на выпивку, азартные игры и еду не самого хорошего качества. Поэтому мне и приходится подрабатывать на похабных свиданиях с женатыми, низко падшими мужчинами, дабы выходить из родительских долгов и покупать себе нормальную одежду.       К сожалению, отец, пристрастившийся к бутылке, видит меня через приоткрытую дверь кухни. Закатываю глаза, пряча обувь под шкаф, чтоб не вынес и не продал. Авось пронесёт, — думаю.       — Анзу, милая, ну поздоровайся с родителями! Как не родная, ей-богу, — слегка опьяневший голос матери схож с прокуренными голосами трущобных проституток. Мне становится противно и грустно от того, насколько низко пала семья. Каждый день одна и та же история: в стельку пьяные родители, елейные разговорчики ни о чём, затем — требование денег, и грандиозный, неминуемый скандал. Повезёт, если обойдётся без рукоприкладства.       — Я в душ, мам, — отстранённо говорю, наспех выкладывая из сумки вещи, чтобы сложить их в порядок. В таких мелких квартирках поддерживать опрятность тяжело, особенно, когда в ней живёт семья пьяниц.       Слышу барабанный грохот поставленного дна бутылки на стол. Сердце отбивает тремоло. Я с детства помню этот особенный скрежет ножек стула и до боли знакомый звук того, как отец берёт тяжёлое мокрое полотенце, чтобы отлупить.       — Она опять трахалась со своими мужиками в подворотнях. Масако! — пьяным голосом орёт отец, обращаясь к матери. — Посмотри, как эта пройдоха выглядит. Портовая проститутка! — плюёт в злости на пол. — Ты вырастила малолетнюю шлюху. Вся в свою убогую мать. Сама в дешёвых барах раздевалась за американский цент и только рада была. Так и дочь такая же.       — Да ты на себя посмотри! — встревает мать. — Я была красоткой, пока тебя не встретила! Если бы не наша А-чан, мы бы давно на улице жили из-за твоих долгов!       — Я не хочу прозябать на подачки вонючих обормотов, пихающих в мою дочь свои!.. — Бьёт кулаком по столу так, что содрогается всё в доме. Из его рта во все стороны разбрызгивается слюна — на это и смотреть не стоит, чтобы понять. — Если эта дура забеременеет — мы пропадём! Нам крышка! Пиши пропало! Четвёртый рот за что кормить собралась-то? Сама выйдешь на трассу, что ли? Аборт тоже денег стоит! Как бы не так! Здесь только я о семье думаю!       — Нельзя так говорить, Кичиро! — громко шепчет мать, полностью закрывая дверь-гармошку, чтоб утихомирить отца. Вижу её крупную тень через тонкие пластинчатые двери. — Это твоя родная дочь, кретин ты вшивый! Допивай своё бухло и ложись спать. Разошёлся, бык старый. Ну же, клади полотенце. У Анзу были занятия, она задержалась, экзамены скоро… вот станет врачом, а медикам нынче хорошо платят. Она поступит бесплатно и будет получать стипендию, — причитает мать, принимаясь за очередной стакан. — Хоть у кого-то в этой семье мозги на месте.       Хлопаю дверью своей комнаты, запирая её. Больше не слышу их пьяных, удушливых россказней. Со злостью бросаю сумку и падаю на кровать лицом в подушку. Плачу. Нет сил терпеть эту жизнь. Если бы я только была немножечко смелее… если бы! Давно бы выпила белизну и избавила себя от этого затхлого гнезда. Я обязательно построю свою, совсем другую реальность — во сто крат лучше любой. Только бы им не было до меня дела. Всё, что сейчас происходит в моей жизни, напоминает какой-то безбилетный фарс. «…забудь о них», — слова отца Куми. Что они сделали с той женщиной? А какова дальнейшая судьба ребёнка? Да и этот доктор — до чего чокнутый псих! Но, чертовски умён и проницателен: без особых трудов принял сложнейшие роды. Я бы с достоинством оценила и его коварное, аспидское обаяние, если бы он не собирался меня убить, сверкая скальпелем у самого горла. Зато, свою честно заработанную справку я получу. В день теста, ранним утром, принесу её комиссии, как и полагается. Вечером уже буду ехать в Токио, находясь в бесконечно жарких объятиях Нобу. Буду с улыбкой вспоминать всё произошедшее и смеяться, как умалишённая. Главное, подальше от этого города и людей, снующих в нём.       Следующий день проходит в томительном ожидании достопочтенного часа получения справки. Мать, чувствующая себя виноватой за отца, была выходной, и, к счастью, ещё не пьяной. Она готовила еду, что совсем на неё не похоже. Обычно мы питаемся полуфабрикатами, списанными с её смен. Или я покупаю что-то для себя одной. Пока парится рис, она заинтересованно спрашивает об экзамене, о Куми, о моих успехах. В очередной раз рассказывает о своей молодости. После этой части повествования она всегда заливается слезами. С наступлением ночи дома спокойно: отец не приходит. До самого утра я переписываюсь с Нобу, задрав ноги на стену.       Настойчивый стук в дверь будит меня после второго сна. Подрываюсь с кровати, натягивая на себя длинный дизайнерский халат, подаренный мне старым, толстым бизнесменом. Стук становится всё более требовательным. Берусь за голову: курьер же!       — Секундочку! — кричу, расчёсывая волосы длинными ногтями, одновременно держа в зубах резинку. Выбегаю босой в коридор, смотрю в глазок, параллельно поправляя неуклюжий пучок на макушке. Вижу странного мальчика с растрёпанными волосами, закрывающими один глаз. Кажется, он в бинтах. На вид — лет четырнадцать. Такой мелкий по закону ещё не может быть курьером. — Ты к кому? — настороженно спрашиваю, укутывая грудь в приятную ткань. Неужто отец опять проиграл все сбережения и к нам подослали подставного хорька, чтобы потом за ним впустить коллекторов?       — Господин Мори послал меня отдать то, что принадлежит вам, Фукуи-сан, — слышу мальчишеский голос за дверью, что называет меня по фамилии. Сердце прямо-таки выпрыгивает из груди, уголки губ непроизвольно растягиваются. Дьявольский врач всё-таки сдержал слово. Вот же сатана, хорош! Распахиваю дверь настежь. Подол халата подхватывает резкий сквозняк. Хватаю пацана за ворот и бесцеремонно затягиваю в квартиру. Он даже не противится. Закрываю за ним дверь, возвращаясь взглядом к отсутствующим, тёмно-карим, очень красивым глазам. — Как тебя зовут, гонец, приносящий хорошие вести?       — Осаму Дазай, мисс, — произносит, пряча глаза. Какое-то время рыскает во внутреннем кармане. После, удовлетворённый поисками, достаёт небольшую продолговатую бумажку с яркими печатями и всеми нужными подписями. Как же хорошо! Просто чудесно мило и донельзя недурственно!       — Я такая счастливая! Пошли завтракать, Осаму Дазай. У меня сегодня прекрасное настроение.       — Так уже ж обед…       — Не перечь старшим, пацан, — перебиваю парня в образе сведущего взрослого, поправляя несуществующие очки на переносице. — Когда предлагают завтракать в обед, отказываться — некрасиво. — Хлопаю его по худенькому плечу. — У меня на кухне много полуфабрикатов, к слову. Уверена, что питаешься ты донельзя хорошо, судя по внешнему виду форменного денди. Но, запретный плод сладок, знаешь ли. Особенно для таких мелких… это так привлекательно звучит, не так ли?..       Мои заискивающие, судорожные ухмылки, видно, вызывают у мальчишки крайний гастрономический интерес к вредной пище. Он бубнит что-то наподобие подросткового нескладного «ну ладно» и я провожу его на кухню, слегка подталкивая за плечи. Аромат разогретого в духовке готового завтрака раскрывает даже бутоны замёрзших роз — так говорится на пластиковой упаковке продукта. А желудок, через который лежит путь к любому, даже столь юному мужчине, возрадуется так подавно.       — Как же это вкусно, — с набитым ртом бормочет Дазай, доедая вторую коробку с обедом. С умилением смотрю на него, придерживая подбородок рукой. Через пару лет парень разобьёт не одно девичье сердечко. — Мне такое не разрешают есть.       — Значит, твои родители очень ответственны. — Пожимаю плечами. — Это не шибко полезно для растущего организма, вроде твоего.       — У меня нет родителей, — как ни в чём не бывало говорит мальчик. Выдерживаю вежливую паузу.       — Извини. — Дазай в ответ лишь дёргает щекой, показывая, мол, что это не важно. В тишине доедаю свою порцию и складываю палочки. Чопорно выравниваю спину. Глазком читаю написанное на справке. До чего мило и обходительно изящно! Дражайший доктор Мори решил, что у меня рак надпочечников третьей степени с метастазами, а срочная внеплановая операция назначена как раз в день проведения экзамена. Не знаю, как у него это получилось, но, судя по забористым подписям главного врача центральной больницы Йокогамы и заведующего отделением хирургии (будто они подписывали бумаги под дулом пистолета, ей-богу), эти выдающиеся доктора тоже пришли к единогласному выводу. Значит, вступительные экзамены для меня перенесут. — Он всегда такой псих, доктор Мори этот? — спрашиваю с усмешкой, отрывая взгляд от бумажки. Дазай с недоумением смотрит на меня, поджимая губы, будто впервые слышит что-то не шибко лестное об этом неоднозначном человеке.       — Да нет, нормальный. Мне пора, Анзу-сан, — резко выдаёт, поднимаясь. — Спасибо большое за еду, было вкусно. У вас очень красивый халат и восхитительный салатовый маникюр. Надеюсь, мы с вами больше не встретимся. Прощайте.       «Что?! — ошарашенно думаю, чуть не падая со стула. — Вот так вот прямо?! Это что только было-то?! Он отшил меня, а я его даже не соблазняла!».       Хотела было спросить, как такой воспитанный, хороший, опрятный мальчик оказался знаком со столь опасным человеком, наподобие инфернального доктора Портовой мафии, но, видимо, не судьба, ведь его манеры оставляют желать лучшего. Слышу звук хлопнувшей двери. Нахожусь в полнейшем недоумении, но предпочитаю более не задерживать это у себя в голове. Завтра ведь пятница! Билеты на руках! Осталось только отнести справку комиссии.       Но, не всё происходит так, как нам этого хочется.       Запись из дневника №5       В мире всё подлежит равновесию. Но что такое баланс? В чём его истинная концепция? Нацуме-сан был слишком расплывчатым в объяснениях своих сентенций. Чтобы наверняка понять, нужно пройтись над пропастью по канату со взрывчаткой в зубах, узреть воочию, как внизу, прямо под твоими ногами из первородного хаоса рождается гармония. Кто-то умирает, кто-то живёт — вот и всё равновесие. Одна рука должна быть твёрдой, другая — мягкой, а между ними — строгий паритет. Иначе можно потеряться в насилии, умереть от вседозволенности, погрязнуть в сумятице. Только познав гармонию, можно стать великим. Постигая все прелести разоренного города, каждый раз возвращаться в штиль, чтобы наконец не одуматься и не уехать — жребий органического редуктора из кожи и крови. Участь балансира — тяжела. Ты не свет и не тьма. Нечто хуже, а временами — лучше. Падаешь пеплом, вертишься в плясках Вуду, оберегая хрусталь незримого, обезумевшего мира непохожих на тебя. А, когда есть предложение выбрать из двух зол, — не выбираешь ничего. А ты ведь простой человек, со своими желаниями прокатиться в метро и сменить платину на серебро. Но эта жизнь — словно неподвластная смола. Как ею орудовать? Каков рецепт удачи?       Я была балансиром чужого мира и у меня не было запасной балки для своего — хрупкого и нематериального. Мой мир начал рушиться с тех пор, как я вошла в комнату без выхода. Даже не догадывалась, что всё было кончено задолго до логического, бесславного завершения. Я знаю сто тридцать три способа самоубийства. Но сто тридцатое — совершенное.       Из мыслей о мальчугане в бинтах выводит треск мобильного. На экране раскладушки высвечивается имя Нобу с кучей анимированных смайлов. Сердце бьётся на уровне горла, словно прыгающий мячик. Перед глазами всплывает образ его томной улыбки, ряда ровных, белоснежных зубов. А этот опасливый взгляд из-под полуприкрытых глаз, грациозные касания венозных рук по микрофону, его торс в свете софитов и голос — возбуждённый, повелительный баритон. Улыбаясь, сразу же открываю крышку, мечтательно закидывая голову на спинку стула. По коже пробегают мурашки, а внизу живота сладко тянет.       — Хэй, крошка! Подваливай к торговому центру к девяти, окей? Не хватает только тебя, — на другом конце провода говорит Нобу, хихикая в трубку. Его смех подхватывают другие, начиная свои затяжные улюлюканья в стороне. Мне становится немного не по себе. — Да замолчите, — обращается к мешающей толпе. — Прости, детка, так что, твой культуролог организовал справку?       — Он не культуролог. — Закатываю глаза. — Да, всё на руках. Хочешь, чтоб пришла? — игриво спрашиваю, предвкушая проведённое вместе время где-то в укромном, приятном месте.       — Я тебя хочу. — Пауза. Слышу шум в трубке, клаксоны машин, его дыхание. — Мы же сможем сделать это в Токио, как думаешь? — продолжает.       — Я скоро буду, — игнорирую его намёки. — Жди.       Натянуто улыбаюсь, хлопая крышкой мобильника. До торгового центра доезжаю на автобусе. Город, словно в молочной пелене, смешивает багряные огни закатного солнца с косматыми, грозными тучами. Местами стоят лужи. Скорее всего, очередная морось не заставит себя долго ждать и обрушится на город густым, свинцовым ливнем.       Выхожу на остановке, сворачивая за угол. Поднимаю взгляд, видя компанию оживлённо беседующих мужчин в чёрном, идущих навстречу развязным, размашистым шагом. Точно не фермеры под прикрытием. В последнее время в городе учащаются случаи бесчинств, о которых трубят по всем каналам. Так называемая мафия наводит шороху, заявляя о себе всё больше и больше. Смотрю им вслед — дюжие парни. Не хотелось бы наткнуться на них в каком-нибудь безлюдном переулке. Теперь я понимаю, насколько мои действия опрометчивы. Чувствую вибрацию телефона в сумке. Сообщение от одной из подружек Нобу. Просит, чтобы срочно зашла в уборную на нулевом этаже торгового центра, потому что у неё проблемы. Сокрушённо вздыхаю, меняя траекторию направления. Не то, что я горю желанием помочь, но поддерживать нормальные отношения с друзьями парня для меня принципиально важно.       Довольно быстро нахожу дверь с векторным обозначением женской уборной. Кучка каких-то девушек стоят у самих дверей и громко смеются с какого-то глупого видео. Миную их, заходя в туалет. Пусто.       — Эми? — вкрадчиво зову девушку, осматриваясь на кабинки. — Эми? — окликаю ещё раз. — Это Анзу, я здесь! Чёрт. — Достаю телефон, чтоб набрать её, но кто-то выбивает у меня его из рук, появившись из ниоткуда. Мобильник падает на кафель книжечкой. Испуганно отскакиваю в сторону, но получаю удар ногой в живот. Падаю на пол, пытаясь откашляться. Смотрю в кафель, горбясь от спазма. Меня хватают пятернёй за волосы и грубо поднимают на себя. Криво усмехаюсь, видя впереди две монументальные фигуры хорошо знакомых девушек. Их широко расставленные ноги и строгий взгляд говорят о мести громче любого рупора. Получаю хуком в губу. Чувствую солёный вкус крови и пульсирующую боль. Сплёвываю, сдувая со лба влажные волосы. Та самая рыжеволосая прилипала Эми и её длинноногая подруга, имя которой я не вспомню. Сзади кто-то всё ещё держит меня за шевелюру. Пытаюсь вырваться, но в ответ получаю размашистый удар головой об дверь кабинки туалета. Буквально отскакиваю от удара, заваливаясь на копчик. Значит, толпа девчонок у туалета не просто так. Голова нешуточно кружится, начинает мутить. Полоски на кафеле двоятся.       — Нобу — мой. Уяснила, сука крашенная? — Девушка высокомерно расхаживает, стуча каблуками по кафелю. Я сижу на полу с опущенной головой, краем уха слушая этот бред. — Или тебе, тупице, подробнее объяснить? А? Может, лучше показать? — Слышу в её голосе жадную радость. — Мы любим снимать на видео то, как проводим время вместе. Заберите у неё сумку, живо! Там должна быть сраная бумажка. Найдите сраную бумажку! — визжит что есть мочи, приказывая своим шестёркам обыскать меня.       Я полностью обездвижена. Девчонка, держащая меня, выигрывает в силе. Начинаю нервничать, тело болит. А в сумке действительно справка. Длинноногая шестёрка вываливает содержимое клатча на пол. Между косметикой, ключами и прочей ерундой находит выстраданный мною документ. Долговязая показывает его Эми. Та самодовольно кивает.       — Бумажку порви и смой в унитаз. А эту мразь — не знаю, сделай с ней что-то. — После этого она пинает меня в плечо и уходит, хлопая дверью. Тотчас мою тушку подбирает змея с сорок пятым размером ноги, в который раз берёт за волосы, тащит по полу и окунает прямиком в унитаз лицом. Не успеваю даже дыхания задержать. Пытаюсь удержаться руками за стены кабинки, поднять своё тело, ударить её ногой — тщетно, она сильнее. Захлёбываясь, выплевываю попавшую в рот воду. По чистой случайности попадаю ногой ей по коленной чашечке. Девчонка визжит, как тварь. Хватает меня ногтями за кожу и со всей силы впечатывает бровью об керамический ободок унитаза. Звон растекается по всей голове, словно тёплое, пролитое масло. Вода в туалете смешивается с кровью и звоном в ушах, который можно осязать.       — Берём её шмот и сваливаем! — Всё, что слышу, не в силах поднять избитое тело с пола. Звон, чёртов звон. Кренюсь, прижимаясь виском к холодной пластиковой стене кабинки. Хоть кто-то… помогите… дотягиваюсь до бумажных полотенец и подтираю кровавое месиво, оставляя красные следы за своей рукой на всех поверхностях, к которым касаюсь. Кровь большими каплями стекает на одежду, пол, я напрасно ловлю её, горячую, сквозь пальцы. Содрогаясь, зарываюсь лицом в колени. Судорожно хватаю лёгкими воздух. Болеть могут не только раны. С меня хватит. Мне надоело бороться за эту вздорную, неправильную любовь, в которой стараешься только ты.

***

      Так ли выглядит бег из последних сил, когда ты путаешься в собственных ногах и ничерта не можешь осмыслять? Из разбитой брови сочится горячая, как кипяток, кровь. Она затекает в глаза, мешает обзору, попадает в рот. Деревья сливаются в одну сплошную грязно-зелёную линию. Губа пульсирует и болит настолько сильно, будто туда заливают стопроцентный спирт. Всё тело ноет, гудит, не слушается, гонимое непонятными доселе инстинктами. Документ, заверенный печатями и подписями, который был нужен мне, как воздух, сейчас покоится где-то в сточной канаве. Деньги — украдены, телефон — разбит. Когда силы, резерв коих всё это время пополняли стыд и ярость, иссякают, я останавливаюсь, цепляясь рукой за железное, холодное ограждение у парка. Поздняя пора, ночь перед будним днём, — здесь даже не у кого попросить вызвать скорую. Я бежала через подземную парковку. И она была пустой, словно фляжка в пустыне.       Держась за прохладный металл ограждения, заваливаюсь бедром на асфальт. Жгучие слёзы вперемешку с кровью вызывают ещё больше боли. Бровь не прекращает кровоточить, а, наоборот — рана будто с каждым разом становится всё шире и глубже. Попросту не чувствую ничего, кроме адской, режущей боли. Пытаюсь дотронуться до увечья кончиками пальцев, но рвотный рефлекс с жадностью забирает всё внимание на себя. Дышать тяжело, судорожные всхлипывания добивают. Проезжающие мимо автомобилисты даже не думают останавливаться. Если я здесь потеряю сознание — меня найдёт полиция, начнутся разбирательства. А дома — пьянствуют родители. Но сил идти нет. Быть может, это и есть тот самый неминуемый конец? Что ещё делать в мире, полном грязи и ненависти? В чертоге, где человеческая жизнь — простой мяч для игры в пинг-понг?       Первые капли бьют по асфальту, оставляя после себя тёмные круги. Дождь. Раз, два, три… десять. Очередная клякса падает на макушку, стекая вниз, размазывая кровь, словно изящной кистью гуашь. Тело дрожит, морозит. Я будто бездомная, потерявшая кров, честь и здравый рассудок. Вдруг, ни с того ни с сего, дождь заканчивается. Не по-настоящему, нет, а будто — специально. И не везде. Что за чертовщина? Меня ведь ударили в голову, всё может быть. Протягиваю руку вперёд — капли смывают затёртую грязь. А прямо надо мной сухо. Болезненно поднимаю голову наверх. Вижу над собой чёрный, как смоль, зонт. И словно сам ад близок.       — Недурные ушибы, Анзу-чан. Вечер добрый. Не верил гороскопам, но тут на тебе, словно снег на голову — судьбоносная встреча в конце дня, как и предсказывала лженаука. Идти можешь? Нет? Конечно нет… — сам с собой беседует невесть откуда взявшийся анафемский доктор. Слышу ритмичный звук складного зонта. Редкие, но крупные капли продолжают бить по мне, напоминая, кто здесь самая наивная, глупая и беспечная дура. — Повезло тебе со скорой помощью, Анзу-чан, ни дать ни взять. Надеюсь, маленькая принцесса не будет против пары-тройки швов? — весело хмыкает. — Молчание — знак согласия. — Он опускается на один уровень со мной, с осторожностью приподнимая лицо холодными пальцами обеих рук, оттягивая веки. — У-у-у, Анзу-чан? Есть серьёзные ранения? Молчишь? Молчишь, — утверждает. — А зрачки какие широкие…       Вижу прямо перед собою удивительную физиономию доктора, с которым я познакомилась при очень странных обстоятельствах несколько дней назад. Он бегло осматривает меня во тьме ночи, без фонарей и прочих предметов освещения, аккуратно водя умной рукой по видимым участкам тела. Видать, ищет ранения. Глухо говорю ему, перехватывая кисть, что кроме лица ничего серьёзного. Не горю желанием оказаться в подпольной клинике дважды за неделю. Но, выхода, кажется, у меня нет, раз уж он здесь.       — У меня же нет выхода, сенсей? — затуманенным голосом тяну, то открывая, то закрывая глаза. Его влажные, тёмные волосы — единственная информация, которую обрабатывают импульсы моего мозга.       — А? — приходит в удивление. — Ах, конечно же есть, юная леди, выход есть всегда. Правда, не тогда, когда его нет в моих планах.       Всё вокруг выглядит смазанным, тусклым и непонятным, будто меня провожают в чистилище. Конечности свисают. Делаю вывод, что меня подняли. Слышу звук отключенной сигнализации. Рёв мотора. Движение. Холод от открытого окна. Влагу на щеках. Всегда одинаковые огни ночной, ненавистной Йокогамы и противную, мучительную тошноту. Гудящая боль везде, особенно — в голове, где-то глубоко внутри мозга. Он даёт мне что-то через переднее сидение, чтобы остановить кровь. И снова прохлада. Ноги не хотят идти. Меня опять поднимают. Яркий, бьющий по глазам свет ламп, их мерный шорох. Звук по металлу пинцетом. Кровь. Боль. Шелест лампы. Иглы и нити. Стук. Хлопок. Выключенный негатоскоп и выбившаяся из стопки та самая книга Додерляйна. Рентген. Включенный негатоскоп. Фигура доктора со спины, рассматривающая снимок моей дурной головёнки. Засохшая кровь на его манжете. Он поворачивается ко мне, как-то странно размахивая руками. Кажется, в глазах опять двоится. И обрывки… одни обрывки.       Делаю глубокий вдох, потирая спереди потную шею. Сворачиваюсь на высокой кушетке, утыкаясь носом в подушку. Одним свободным глазом опасливо кошусь на доктора, пытаясь унять мучительную тошноту кулачком у груди.       — Ну и ну, Анзу-чан, как же так… — наигранным тоном лепечет, сокрушаясь в умозаключениях. — У вас, юная леди, самый эрогенный участок тела получил сотрясение. Как жаль, как жаль. Боюсь, экзамен придётся отложить до следующего года. Но, это не конец света. Лично я полон самых интересных предложений к вашей хорошенькой персоне, миледи. Ну же, не стоит плакать, оно того не стоит. Горизонты только-только открываются вашему пылкому взору. — Кажется, ему меня нисколько не жалко. Это — провал. Если открыть мою черепную коробку и вглядеться в извилины, то можно кануть в небытие, засесть там и навеки забыться. До мелочей продуманный план потерпел катастрофическое поражение. Я вообще не должна была идти на такое, выдумывая велосипед! Одна глупейшая осечка — и экзамен накрылся медным тазом, а любовь всей моей жизни оказалась пустышкой и мелкой шантрапой. В сердце неимоверно щемит, хочется плакать навзрыд. Доктор, увлечённый моим жалким выражением лица, вздыхает, мягко кладя снимок себе на стол. Подходит ко мне, бесстрастно упираясь локтями в кушетку. Глядит, как голодный кот на полудохлую чайку: спокойно, но с нотками готовности совершить лёгкий улов. — Не уверен, что в таком состоянии ты можешь без проблем обрабатывать информацию, но твой главный орган центральной нервной системы, Анзу-чан, словно ракета, заточенная в спусковой шахте, очень мне необходим. У меня не получится ещё раз сделать тебе справку. Даже если бы и имелась такая возможность — я бы не воспользовался ею. Так ты не вынесешь урок. А ты должна научиться отвечать за свои поступки, какими бы ужасными ни были последствия. А теперь, прошу простить, нужно сделать тебе укол, — с неким торжеством в голосе произносит он. — Наилучшие места для внутримышечных инъекций: верхняя часть ягодицы, широкая мышца бедра и дельтовидная мышца плеча. — Он достает из кармана халата стерильный шприц и прозрачную ампулу. Длинная игла сверкает в блёклом свете помещения. Ещё раз смотрит на меня с сакраментальным вопросом, прыгающим в алых, хитрых глазах. — Какое место предпочтёшь?       Подбираю под себя руку, приподнимаясь. Мой ответ очевиден. Задницей светить перед ним не буду, хоть врач — существо бесполое. Сил нет, поэтому мне помогает привстать сам дьявольский доктор. Бормочу короткое «спасибо» на его подчёркнутую любезность, убираю волосы на одно плечо, а другое подставляю ему. Спирт приятно холодит кожу, но раздражает ноздри.       — Всё, — заключает он, бросая закрытый шприц в урну с первого раза.       — Так быстро? — искренне удивляюсь, ведь не почувствовала ровным счётом ничего. Вот что значит — опыт.       — Плечи — не мой фетиш, — невозмутимо произносит, подмигивая мне. — Не вижу смысла долго с ним возиться.       Сглатываю. Одно из двух: либо он сапиосексуал, либо — таки старый извращенец.       — Мозг порой выкидывает забавные фортели, Анзу-чан, — мечтательно произносит он, расхаживая рядом со мной то взад, то вперёд. — Оба твоих прекрасных полушария сотворили мне величайшую услугу, а я не привык упускать такую красоту из виду. Скоро тебе станет легче, и я отправлю тебя на машине домой. Но, пока мы оба здесь, я воспользуюсь моментом. Тебе ведь нужна работа, Анзу-чан. — Он останавливается, глядя прямиком мне в глаза. — Я видел тебя в деле — великолепное хладнокровие и хорошие знания, как для твоего возраста. Несколько недель практики, и ты сможешь прекрасно мне услужить. Я же, в свою очередь, предлагаю наставничество, щедрое жалованье и самую лучшую компанию, о которой только можно мечтать. — Улыбается, активно жестикулируя. Мои ноги свисают с кушетки, а тупой, словно старый нож взгляд устремлён чётко в его стетоскоп на шее. Громко глотаю слюну, когда он оказывается прямо посреди моих ног, задевая своим теплом внутреннюю часть бедра. Его устрашающая фигура возвышается надо мною даже несмотря на то, что сижу на высокой больничной койке. Взгляд со стетоскопа осторожно скользит по обнажённому горлу к острому подбородку с едва отросшей щетиной, останавливаясь на полуприкрытых, пронизывающих, словно рентгеновские лучи, глазах. Лёгким движением под шорох ткани на рукаве он заправляет мою прядь за ухо. В такой неестественной тишине стук моего сердца напоминает топот копыт или грохот конвоя. Подпрыгиваю, когда его палец невзначай касается моей нижней губы. Мочки ушей сгорают в адском пламени. — Не пугайся, это кровь подтекает. Я подотру, — прерывисто шепчет, цинично ухмыляясь в ответ моей богатой мимике. Я прячу взгляд, заикаясь в собственных мыслях. Будто время остановилось, а воздух выкачали из помещения.       — У вас проблемы с кадрами, доктор Мори? — сипло задаю вопрос в сторону. Место укола на плече начинает неприятно тянуть, а зашитые раны саднят.       — Отнюдь нет, — вздыхает он, теперь подтирая сукровицу на залатанной брови. Отходит на безопасное расстояние и одним бедром подпирает свой стол, скрещивая перед собою руки. — На днях ты сдала экзамен труднее любого вступительного теста по медицине: ты ушла отсюда живой. Приношу самые искренние извинения за ту непозволительную грубость с моей стороны, — склоняет голову набок он. — Предлагаю тебе, Анзу-чан, стать моей ассистенткой. Этой больнице не хватает людей, разбирающихся в группах крови, тезисах Хьюлингса Джексона и редукциях внутреннего мира самых разношерстных пациентов. А ты, Анзу-чан, настоящая находка! Мы прекрасно сработаемся. Не зря же я поверил в зодиакальное предзнаменование этого вечера. Представь: ты, я и ребята с пробитыми черепами и насквозь простреленными хребтами… это так романтично, не так ли?       — Вы сумасшедший, доктор Мори. И до чёртиков проницательный. Мне правда нужна работа, но… к сожалению, — начинаю ёрзать по кушетке, в попытках слезть с неё и вскользь сбежать даже с сотрясением, — не могу…       — Лучшее — это покорить чужую армию, не сражаясь, — многозначительно перебивает он, одним своим тоном заставляя застыть на месте. Меня будто ледяной водой окропили. Его глаза — сама суть Горгоны. — Вы читали «Искусство войны» Сунь-Цзы? Хотя… вряд ли. Не должен был смущать вас столь бестактным вопросом. Для вашего возраста это слишком скучно. Иными словами — вы не в том положении, госпожа Фукуи, чтобы так просто отказывать лучшему доктору Портовой мафии в его скромной просьбе. Есть такие комнаты, в которых из дверей лишь вход. Я снабжу вас всеми необходимыми медикаментами для выздоровления, отправлю домой и буду с нетерпением ожидать следующей встречи в стенах этой больницы, Анзу-чан. И вот что, — он открывает ящик своего стола, вытягивая оттуда конверт. — Возьмёшь. Этого будет более, чем достаточно, чтобы купить медицинский халат на твою фигурку. К сожалению, все предыдущие давно сгорели. Не уследил, каюсь.       — Где сгорели? — со страхом спрашиваю я. Как вообще работать с человеком, от которого мурашки по коже? Ещё его эта компульсивно-обсессивная манера перепрыгивать в момент речи с уважительного «вы» на кровожадное и ехидное «ты» вызывает панические атаки.       — У меня здесь своя инквизиция. Если будешь слушаться — покажу.       — Вы определённо знаете, что сказать девушке, чтобы у неё перехватило дыхание. — Качаю головой, понимая, что попала в самое сердце Геенны. — Ненавижу дурацкие гороскопы. Между прочим, а вы кто по знаку зодиака? Судя по странному нраву и зловещей ауре — водолей?       — В самое яблочко, Анзу-чан, — откидывает голову слегка назад, смеряя меня взглядом. — Водолей.       — А я скорпион. Мы съедим друг друга, доктор Мори, — констатирую, на что получаю блеск самодовольной ухмылки.       — Пока ещё не придумали яд, от которого бы у меня не было антидота, Анзу-чан. Так что со сладостными агониями в испарине пока повременим, у нас будет много времени для подобного озорства. Поэтому разрешите поухаживать за вами, Фукуи-сан. Пора отправлять вас домой. — И он протягивает мне руку.       Чтобы повернуть мой мир на сто восемьдесят градусов и стереть всё, что было до.