Сломанный дом

      Настоящее время. Йокогама       «О, это та самая пресловутая Анзу? — заговорщически произносит неизвестный женский голос, поразительный своим трескучим звучанием. — Это не она, случайно, вышла замуж за того шикарного мужчину в костюме? Да-а, это она… — разочарованно протягивает женщина, будто в ожидании увидеть нечто большее, чем позолоченные серьги на день рождения. — Видела её — в машину садилась. Должно быть, он очень богат, раз держит целую корпорацию и позволяет своей потаскушке рассекать на такой дорогой тачке. Видать-то, она и водить толком не умеет. Я уж молчу про другое…».       Такими лестными словами не единожды описывали меня за спиною языки злые, завистливые и поганые. Тогда «малютку» Анзу, ещё совсем юную и неотесанную юдолью, несомненно, задевали подобного рода пересуды, но только не сейчас. Нынешняя я говорит, буквально — рычит, ревностно сжимая кулаки и поддаваясь вперёд навстречу тем болтливым фыркающим пустомелям, дескать, возьмите! Забирайте! Отдаю судьбу-судьбёнушку забесплатно в любые руки — чистые, грязные, да хоть залитые бензином и трепещущие от жара исходящего рядом пламени. Ведь я — инструмент. А инструменту положен мастер умелый, искусный. Иначе толку от такого мало, и лишь удушающая вековая пыль будет оседать на гладкой поверхности тонкого копейного древка.       Сжечь бы всё прошлое в канистре с горючим и напрочь забыть, начать историю с чистого листа да пером новым. Но кто будет отвечать за сей акт вандализма? Храбрец, давший людям огонь? Герой, возомнивший себя милостивым владыкой бесценного артефакта? Кто?       Прометей — богоборец и защитник людей — взобрался на небеса, дабы украсть вечный огонь. Ясон перехитрил дракона, остерегавшего Золотое Руно, и вернулся домой, чтобы отобрать у узурпатора трон, по праву надлежащий ему. Я — здравомыслящая, слегка простуженная, прошла через подземное царство к самому узурпатору; церберу. Пускай даже — дракону. Он поведал мне о доле душ и доле Рима, а также — о моей собственной.       Вопрос дня: кто же стал этим узурпатором?       — Не смотри так, словно я — враг народа. — Мой лоб со свинцовой усталостью касается твёрдой груди директора, а слова звучат креплённой горечью, отдающей поношенностью и чувством вины. В каюте зябко. Пытаюсь заземлиться, понять ощущения, овладевающие мною, но могу лишь прижимать голову к закоченелому изваянию, не ожидая ничего взамен. Его одежда холодна, как и он сам; человек, что берёт своею строгостью в равной мере, сколь лаской, которая не укладывается в умах любого, кто знаком с легендарным мечником. Мокрыми, холодными пальцами сжимаю воротник мужской юкаты, как в эту же пору два лета назад, боясь поднять взгляд и встретиться с двумя леденящими душу демонами собственного бесчестья. Холодность. Сдержанность. Неумолимость. Его воинственная суровость будто переместилась со времён Сёгуната в современную консервативную Японию; из эпохи Эдо в Йокогаму — со всеми её грехопадениями и соблазнами, которые не в силах сломить гордости истинного воина. Но, если достоинство совершенного военачальника не было затоптано стадом чистокровных скакунов, то благородство далеко не самой честной девицы было запятнано единым взмахом пёрышка мимо пролетающей дивной птицы, поющей о смерти. В те незапамятные времена женщине, что была с двумя мужчинами, предстояло перерезать себе глотку, дабы искупить позор. С директором вооружённого детективного агентства меня связывал не только общий знакомый — Мори Огай, — но и скелеты, рокочущие костяшками в шкафу. Я не могла иначе. В моём сердце была дыра; её нужно было заткнуть.       — Ты поступила как и полагалось преданной жене. — Наконец слышу этот безапелляционный, непререкаемый тон, электризующий воздух. Если бы голос мог разрезать — на моей щеке давно бы зарделась ювелирно очерченная линия крови, мерно стекающая на пол. — Но как член агент…       — Чепуха, — перебиваю его, вразнобой мотая головой. Всё внутри нагревается до температуры кипения: бурлит, выходит за берега. — Жене? Ха-ха-ха! Какой жене? Какой такой жене, Юкичи?! Мне после него тошно, чёрт бы его побрал! Неуютно, грязно… — Тело пробирают неприятные мурашки; безуспешно пытаюсь струсить их руками, содрогаясь в плечах; тяжело и часто дышу в нелепых попытках подавить назревающий конфликт самобичевания. Лишь белые стены моего дома видели бездольный час наслаждения, который предшествовал тому, с каким радением я пыталась очистить кожу не только водой и мылом, но и медицинским спиртом.       — Но как член агентства, — твёрдо пресекает мою тираду в зародыше он, немного повышая тон, — ты спасла многие жизни, успешно заключив сделку с главой Гильдии. Благодаря тебе, русский эспер под стражей.       — Не стоит благодарностей… — невозмутимо машу рукой, будто это само собой разумеющееся. — Русский эспер под стражей, — вполголоса говорю, вкушая эту невероятную вещь. — Я лишь…       — Я не закончил. — Твёрдые, словно кремень, глаза испепеляют на протяжении секунды, а командорский голос вмиг собирает все брыкливые позвонки в кучу, впечатывая ступни в пол. Сглатываю целый ком, вспоминая, кто из нас директор агентства, а кто — подчинённый. Пауза нависает настоящей стальной балкой, грозящей раздавить мешок с костями, и даже вода за иллюминатором будто прекращает свой извечный бой. — Тебе было велено запереться в собственном доме. Но не геройствовать на одном уровне с эсперами! Это — не похвала, — отчеканил он. — А наказание, что последует после.       Оглушённая столь неожиданными репрессиями со стороны тамошнего начальства, безвольно моргаю, втягивая воздух открытым ртом. Одной мне известно, сколько сотен невысказанных ругательств я проглотила за одно только мгновение. Слышу, как на втором этаже лайнера начинается само торжество: топот набоек мужских туфель вызывает диссонанс, идя вразнобой с тоненьким цокотом женских каблуков. После небольшого молчаливого антракта хмыкаю, отходя от директора на несколько приставных шагов со спрятанными за спиной руками.       — Вот как. Наказание? — (Он кивает). — Ты серьёзно?       — Наказание, — повторяет он, смиряя меня наставническим взглядом. — Тебе делается выговор за непослушание. Как и другим сотрудникам агентства. Никаких поблажек.       — Даже для Рампо-сана? — спрашиваю, не теряя надежды. Смею себе напомнить, что мы, — Эдогава и я, — обладаем особенными привилегиями в агентстве: мы оба обычные люди. Вот только он — гений дедукции, а я — «удачно» вышедшая замуж особа.       — Особенно для Рампо.       Натягиваю спесивую ухмылку, измеряя размашистым шагом пространство рядом с Фукудзавой.       — Ну, как и ожидалось от великого и прославленного директора вооружённого детективного агентства — Фукудзавы Юкичи, — ядовито растягиваю слова, продолжая с акцентным выражением настоящего стихоплёта: — блистательного и несокрушимого мечника в отставке — Фукудзавы-доно! — «Фукудзава-доно» — именно так Мори со всей чопорной вежливостью английского денди называл директора в те незапамятные времена подпольной больницы, когда мои юбки едва прикрывали ягодицы. Именно это могло вывести непоколебимого Фукудзаву Юкичи из себя. Но, скорее всего, сегодня я этого не застану. Ведь на его лице не дрогнул ни единый мускул.       — Не зарывайся, Анзу. Эти трюки на меня не действуют, — холодно отрезает он. — И, насчёт поручения… у тебя имеются все необходимые навыки для его выполнения, не смотри так. Слушай, что скажу далее.       Во мне взыграл нешуточный азарт. Казалось бы, суровый и непримиримый, он, тем не менее, был готов на многое. Выжидающе смотрю — на хмурого и неприступного — слегонца прищуривая правый глаз. Как меня, уже и так наказанную неумолимым фатумом, можно было покарать? Неожиданно, удовлетворённый столь волнительной для меня паузой, продолжает:       — Месяц. — (Что?) — Месяц будешь работать сиделкой в доме престарелых.       — Да чтоб тебя! — Хлопаю ладонью по бедру. Не выдерживая столь страшного возмездия, прыскаю со смеху. — Ха! Да ладно?! Вы беспощадны, директор-сан! Я, вообще, по-вашему, откуда пришла-то? — имею в виду штаб Портовой мафии и их главу, на что Юкичи предвидено закатывает глаза. — Уверен? Подумай дважды, друг! — Оббегаю углы вокруг него, словно игривая болонка, заглядывающая в рот хозяину. — Вдруг я и там себе покровителя найду? А? Всё, что касается мужчин постарше — мой главный конёк! Забыл, что ли? В дедах я как рыба в воде. Моя способность — «Старые черти», позволяет оплачивать баснословные коммунальные счета и опаздывать на работу.       — Твоё дело, — сухо бросает он и отворачивается, не оценив шутки. — Выполняй свою работу хорошо. Остальное меня не волнует. Завтра жди дальнейших распоряжений.       — Подожди! Стой! И это всё, что ты скажешь? — Вздымаю брови, наблюдая за тем, с какой стоической заинтересованностью Юкичи созерцает воду за стеклом. Истинный японец.       — Да.       Немногословно, немногословно. Хмурюсь, громко вздыхая. Ожидая хоть минимальной реакции после всего произошедшего, после Каннибализма да дышащей в упор смерти, я терплю сокрушительное поражение — словно некогда прекрасный фрегат, потопленный английскими пиратами. Опуская сражённые плечи, — поникшие и угрюмые, — коротко, но с ноткой деланного одолжения, отвечаю:       — Хорошо. Чудно, — немного громче повторяю я, вперив глазами в пол. Разворачиваюсь, держа курс пробитой лодки на выход из канала. Но мнусь, очерчивая пальцем водяные круги на дверной ручке. Раз, два, три. Казалось, мой блаженный выход из каюты мог продлиться целую вечность. Внутри всё зудит, да так, что донельзя отчаянно хочется спросить, раздирая ногтями потрескавшиеся локти: как ты? Что думаешь? Что болит? Не держишь ли зла на ту, что бросила умирать на больничной койке? Что рванула сломя голову к другому. К тому, кому плевать. Конечно, держишь! Молчание — в нём вся твоя искусность. Но я точно знаю одно: готова поклясться, что мы оба противимся тому, чтобы я уходила. Уповая на это, я наконец-таки прокручиваю эту чёртову ручку.       Раз, два…       — Анзу, — останавливают меня на три. Отдёргиваю руку. Под аккомпанемент неловкого молчания, не исчезнувшего за все годы дружбы, горько улыбаюсь герметичной двери каюты. — Я рад, что ты цела, — слышу из-за спины. — Ты излишне рисковала. Так нельзя. Глаза боятся, а руки делают. Всегда была такой, — сбивчиво продолжает. — Анзу, которую я знал. Я не смог…       — Полно, всё, хватит, я краснею, — не даю ему договорить, оставаясь на привычном месте. Понимая, насколько сильно произошедшее потрепало столь сдержанную гордость такого храброго мужчины как он, я не могла позволить, чтобы Юкичи пал в своих глазах ещё сильнее — он не заслужил этого. — Взаимно, господин директор. Я тоже рада, лицезреть вас в добром здравии. Мы — на то и команда, чтобы в случае чего подставить крепкое плечо. Ребята сплочены благодаря тебе, Юкичи. Детективное агентство сильно по причине твёрдого слова и сильной руки нашего сурового директора. — Поворачиваю голову, изменяя некогда весёлую и непринуждённую ухмылку на обыкновенное печальное растягивание губ. На душе становится теплее, когда замечаю в его взгляде столь редкую мягкость. Но не знаю, почему именно это срывается с моих подкрашенных губ: — Если бы меня спросили, жалею ли я о том, что произошло между нами тогда, я бы ответила, что нет, не жалею. Ты был рядом, когда мои руки опустились. Я хотела убить себя, — мой голос дрогнул, — но ты не позволил. — Тягостные воспоминания о суицидальных мыслях, преследовавших меня долгое время после окончательного разрыва с Ринтаро, вдруг опять напомнили о себе, прокатившись удушливой пенистой волной. Ещё немного, и она накрыла бы меня полностью.       Директор закрывает глаза, с тихим цокотом языка отодвигаясь от стены, об которую он облокачивался всей своей широкой спиной. Он помнит, как доставал полуживую Анзу с того света. Помнит меня изорванную, безвольную, промасленную слезами и колючим душевным отчаянием. Возвращаюсь к лицезрению двери, немного жалея о сказанном: лицо зарделось полуживым румянцем. Несмотря на внешнюю стойкость, он, собственно, как и Мори, ещё не полностью оправился от Каннибализма. Это было заметно по не твёрдой походке, сутулых плечах и усталости, засевшей под глазами тёмной каймой. «Нужно время», — подумала я и вздрогнула, когда моих предплечий коснулись пальцы — мягкие, заботливые и уютные. Упираюсь лбом в дверь, будто собираясь биться об неё головой. Искренние руки греют, клонят в сон; по телу без спроса пробегают мурашки. Давно мы не были так близко. В агентстве — среди сотрудников — я всегда придерживаюсь положенной дистанции.       — Ты дрожишь. Давай тогда присядем, — едва слышно, одновременно со вздохом, произносит он, переставая касаться моих предплечий. Уже не так близко; выдыхаю и медленно поворачиваюсь к нему. Он машет рукой в сторону стоящих друг напротив друга кресел с обшивкой богатого красного оттенка, на который был горазд только один человек — Фрэнсис Скотт Кей Фицджеральд, чьей собственностью и являлся лайнер до недавних пор. Мысленно возвращаюсь ко всем своим проступкам, имевшим место быть за весь период работы в агентстве. Горько усмехаюсь. Стоит сказать, что на многие из них Фукудзава терпеливо закрывает глаза. Что он предпримет на сей раз — наверняка не в моих силах предугадать. — Есть новость, которая может немного поднять тебе настроение. — Я поднимаю потупленный взор. — Нацумэ-сенсей верну…       — Что?! — Вскакиваю с кресла, толком не успев на него сесть. Да так, что оно отъезжает на добрые полметра назад. И правда — дурное настроение как рукой сняло. — Вот же ж… — Ошарашено хлопаю рукой по воздуху, вскоре возвращая назад чуть ли не председательское сиденье. Присаживаюсь, закидывая ногу на ногу. — Надеюсь, старик надрал вам обоим задницы, а то было бы не честно. — Обидчиво смотрю в сторону, нервно дёргая носком туфель в воздухе. — Мог бы и меня проведать. Да как так-то?! Я думала, он умер. Серьёзно! — Пытливо гляжу на директора. — Старый фантазёр всех переживёт!       — Анзу, — меня тактично останавливают, будто в действительности рядом с нами сейчас находится сам Нацумэ Сосеки и слушает о том, что он — старый фантазёр. — Успокойся. Ещё будет время. Я хочу отдать тебе кое-что. — Фукудзава, недолго ища в закромах своей юкаты нечто, протягивает мне выпуклый конверт. Я даже и заинтересоваться не успела, настолько быстро он сменил тему. Судя по небольшой выпирающей горке догадываюсь, что там. — Фитцджеральд просил передать тебе. Это твоё.       Шумно вздыхаю. Поддаваясь всем телом вперёд, прытко забираю из рук директора конверт, ни капли не удивляясь столь милому отдарку от главы Гильдии.       — Каков джентльмен, — слегка смутившись, бормочу, спешно пряча вещь в сумку. — Стоит отдать должное его принципам — не лишил вдову наследства. Небось пообещал поубивать нас позже, ха-ха, — сконфуженно смеюсь, косясь на своего столь серьёзного собеседника.       — Вдову? — искренне удивляется Фукудзава. — Впрочем — не важно. Агентство будет готово. В сей раз — сполна. Мы проживаем хорошие дни, не замечая их, — спонтанно начинает он, словно произносит вековую мудрость, нацарапанную на каменных стенах далёкими предками. К моему превеликому счастью, его мало интересовало содержимое конверта — бриллиантовое кольцо, подаренное мне дражайшим супругом, на которого на этом лайнере не точила ножи лишь дохлая крыса, и то — по причине собственной кончины. — Но когда наступают тяжёлые времена, — продолжает он, давя взглядом, — мы жаждем вернуть их. Анзу, — теперь его глаза окончательно приклеены ко мне, — тебе всё ещё опасно иметь дело с главой мафии.       Инстинктивно, но совершенно бестактно, — с яростью плюю на пол. Заезженная пластинка, которую Фукудзава крутит мне, как только на горизонте появляется мраморное изваяние Мори Огая, успела порядком поднадоесть.       — Ох, ну только не начинай, — вздыхаю, с неким раздражением закатывая глаза в молитвенном обращении к небесам. — Поспешные выводы опасны, мистер директор, — парирую. Хотя заведомо знаю, что он, чёрт возьми, абсолютно прав. Появление в моей жизни Ринтаро уже успело стать плохой приметой. — Ты же знаешь, мафиозный босс ничего мне не сделает. Если пострадаю я, пострадают его супер секретные ценные бумаги. У этого подставного недоврача целая схема, я тебе говорю…       — Дело не в бумагах, Анзу, — железно перебивает меня Юкичи, не желая слушать пустых оправданий и жеманной болтовни. — Тебя всегда влекло всё опасное: подпольные больницы, вместо муниципальных; криминальные авторитеты, вместо того, чем обычно интересуются девушки твоего возраста. Ты любишь машины, Анзу. — Настораживаюсь, не понимая, к чему здесь тачки. — Ты прекрасный водитель. Я приведу сравнение, основываясь на твоём хобби. Наибольшую опасность на дорогах представляет машина, которая едет быстрее, чем способен думать её водитель. Несмотря на то, что ты десять раз мыслишь, прежде чем давить на сцепление, твоя машина уже давно впереди.       — О чём ты… моя машина годна только на металлолом, — фыркаю, в душе оплакивая любимое авто и желая Акутагаве более частых рецидивов плеврита. — Юкичи, послушай, я ничерта не понимаю в этой твоей шумерской философии, но ещё раз повторю: не лезь в мою жизнь. А уж тем более, прости за выражение, — в мою кровать. У тебя свои распри с мафиозным боссом, у меня — свои. Добро также таит в себе не одну опасность. Ты не задавался таким вопросом, когда кормил своих милых кошек? Оно может причинять ещё больших разрушений, нежели до банальности затасканное зло.       — Анзу… — вздыхает он, сжимая переносицу между указательным и большим пальцами. Атмосфера уверенными шагами движется к точке накала. Я, понимая, что не права, продолжаю гнуть свою дурацкую линию; гнуть, как мул, ступающий прямо в гнилое, мрачное болото.       — Ты забыл, что только благодаря мне наш офис всё ещё не взлетел на воздух? В оправдание скажу, что мафия сделала лишь одну попытку — когда появился Ацуши. К превеликому сожалению агентства, я тогда была в отпуске с матерью на Окинаве и знать не знала ни о тигре, ни о том, что у вас ведётся крупномасштабная война за Накаджиму. Мори отслеживал каждый мой шаг на протяжении всех этих блядских четырёх лет: он знал, что я покину Йокогаму. Ко всему прочему, этот человек все годы нашего «счастливого» и «примерного» брака клялся в том, что любит меня, как Дазай мысли о самоубийстве, — неразделённой да страстной любовью, описанной в древнейших санскритских легендах, непостижимых оку простого обывателя. — Войдя в раж, начинаю с толикой нервозности коверкать речь одиозного предмета сего спора, манерно жестикулируя. — Эта, — выплёвываю, — «любовь», сквозила в каждом его мерзопакостном жесте, в каждом лживом движении. Думаешь, мне ли не интересно узнать цену собственного разбитого сердца? Он же никогда не любил меня, правда? — я срываюсь, переходя на беззвучный, сдавленный крик. Вижу в глазах директора растерянность; он поднимается, чтобы успокоить меня, но я выставляю руку вперёд, дескать, я контролирую себя, не надо. Переведя дыхание, продолжаю, не отрывая взгляда от директора: — Каков в этом смысл? Завоевать максимальное доверие из-за вшивых бумажек? Меркантильно. Подло. И очень недостойно. Подобные моральные зверства целиком в его стиле, не спорю, это ещё не самое худшее (вспомни Йосано), но я хочу разобраться не только в его отношении ко мне. Смерть члена мафии и его дочери — моей близкой подруги, почти сестры — может быть делом самой мафии. Если ты и знаешь что-то, то не скажешь — я вижу по тебе, по твоим глазам, пытающимся пресечь мои никчемные расследования. А никчемны они потому, что всем вокруг плевать на мои чувства.       — Внемли разуму, Анзу. Мне не плевать. Сейчас я говорю с тобой не как директор, а друг. Я не могу закрыть тебя на ключ. Не могу посадить за решётку, словно зверя. Ты была частью того прошлого, от которого бежала. Бежала сюда, сама, абсолютно осознанно, и я понимаю — почему. Извлеки из этого урок. И больше не оборачивайся. — Директор выдерживает паузу, не отводя от меня обеспокоенных глаз. — Нам пора идти. Я надеюсь на твоё благоразумие.       — Ну да, я ведь взрослая девочка, — с раздражением бормочу в сторону, стреляя в Фукудзаву невидимыми искрами негодования.       Бумажный шорох подола юкаты чинно ознаменовывает формальное завершение ожесточённого спора двух разноречивых суждений. Никто из него так и не вынес победного флага, зато продолжил пустые бравады в своей голове. Притупленно, словно провинившийся студент, встаю с места, шаркая к выходу. Слышу недовольное дыхание директора позади. Он протягивает руку через моё плечо, дабы так же брюзгливо открыть дверь. Длинный рукав свисает, оголяется косточка запястья. Весь оставшийся вечер я провела на палубе вместе с Ацуши и Дазаем. Последний немного перебрал с игристым и мне пришлось заботливо похлопывать его тощую спину, пока он величественно блевал за борт. Казалось, в этом дурацком мире никто не в силах меня понять. Единственный человек, способный на это, — и тот давно уже мёртв.       Куми была для меня той, кем был Ода-сан для Дазая, — единственной родной душой, способной поверить в лучшее в этом мире — в дружбу.

***

      Что я вынесла для себя за все двадцать семь лет жизни? Одну простую истину. Никто из живущих на Земле не наделён одной только мудростью. Все мы наполовину мудрецы и наполовину глупцы. Мудрость и глупость — неразделимы. Без одного не бывает второго. По глупости часто получается влюбиться и по ней же вынести из копья, торчащего колом в сердце, вековой афоризм. Всё циклично. Всё возвещает нам сансару.       И вот я допустила одну небольшую, банальную оплошность — не воспользовалась моментом.       Как и любой другой человек в подобной ситуации — я была охвачена первобытным страхом. Опаснейший преступник, коего даже бывалый убийца в отставке — Осаму Дазай — воспринял всерьёз, предстал ко мне визави; прижал коленом к стене, отвёл в свой а-ля пыточный подвал и воспевал о былых да грядущих маньячных тайнах и заговорах: всего не вспомнить. Тогда в моей голове одно полушарие отвечало за инстинкт самосохранения, а второе — за чувство горя, которое могло настигнуть убегающего, если бы у мафии и агентства ничего не вышло.       «Скоро увидимся» — так, кажется, сказал Достоевский, расплываясь в улыбке, когда его — в полном оцеплении — вели в машину с последующей доставкой в тюрьму. Что бы это могло означать? А? Он просчитал, что я пожалею и найду его? Видимо, просчитал. Умён, хитрец. Нет ничего хуже смышлёного убийцы. И один как раз сейчас сидит за другим концом стола.       — Я смотрю, ты здесь обосновался, прям как у себя дома. Тебе помочь свалить отсюда? — придирчиво спрашиваю, краем глаза наблюдая за отчаянными попытками бывшего постояльца метнуть дротиком в цель.       Мимо.       — Как думаешь, — продолжаю я, бросив мимолётным взглядом на идеальный профиль своего незавидного супруга, протянувшего руку с дротиком перед собой, — куда посадили этого Достоевского?       — Полагаю, — размышляет он, опять промахиваясь, — как и любого другого опасного эспера, его ждёт череда неунывающих деньков в Мерсо.       — А? Мерсо? Тайная европейская тюрьма для эсперов? Это Франция?       — Да, милая, Франция. Коммуна в Бургундии. Почти курорт.       — Вот как… Бургундия… но если эта тюрьма тайная, тогда почему мы о ней знаем? И-и вообще, — быстро стушёвываюсь я, — нам вот лучше не надо так общаться. Это-о… неправильно.       — Вот как, — вздымает тонко очерченную бровь, наконец отвлекаясь от клятых дротиков и обращая свой занозистый взгляд на меня. — А что, если мы будем делать это конфиденциально? — жуликоватым шёпотом спрашивает он, кладя подбородок на запястную кость. — Нелегально, так сказать. Такого склада конспиративность даже заводит. Несмотря на то, что мы официально женаты и чрезвычайно счастливы в браке. Ты же счастлива, Анзу-чан? Я вот — необычайно.       — Упраздни себя, — тождественным шёпотом говорю, мягко поддаваясь вперёд к его фигуре через весь стол: — пожалуйста.       Мори польщённо хмыкает, поднимаясь. Он обходит длинный, мраморно-ониксовый стол, проводя по нему пальцем в перчатке. Оказываясь у меня за спиной, по-свойски кладёт обе руки мне на плечи, склоняясь к чуткому для его речей уху:       — Любое государство пред тем, как отправить своего антипатичного эспера в Мерсо, сначала содержит его под юрисдикцией местного Специального Отдела по делам Одарённых. Бюрократия, — объясняет он, явно не выражая удовольствия этому термину. — Нужно время, дабы подготовить определённого человека к отбытию в столь серьёзное место. Не так-то просто занять уголок в Мерсо, если уж на то пошло. — Он сжимает мои плечи, утыкаясь лбом в шею. Клонюсь в сторону, противясь жеманным нежностям Мори. И прогнать жалко, и оставить — легкомысленно. Веская, решающая причина, по которой я ушла от него, с годами немного заглушила былой энтузиазм буйного внутреннего протеста. Но теперь, смотря в глаза Ринтаро, я вспоминаю Оду-сана и мне становится отчаянно, до безумия страшно за сохранность собственной жизни. Воистину, Мори — это глава мафии, опаснейший эспер, военный врач и бездушный стратег. И только потом — человек.       — Ты хочешь сказать, что опять остаёшься на ночь? — с некоей индифферентностью спрашиваю я, понимая его очевидные намёки.       — Подозреваю в этом некий сексуальный подтекст, моя радость. Любопытно, любопытно… — Он наконец отпускает меня, направляясь к декоративной колонне, увитой живым, домашним растением. Обхватывает её рукой и, в натяжении, делает полукруг в сторону ванной комнаты. Я вздыхаю, ставя локти на стол и потирая виски. Несколько исписанных бумаг падают на пол. Обладай я таким умом, как тот же Дазай, мне не пришлось бы завтра вымаливать у Сакагучи дозволения на посещение Достоевского. Сейчас это кажется вещью даже более невыполнимой, чем мысль о внедрении в Мерсо. Но, судя по словам Мори, времени у меня не много. Очкастый Анго задолжал мне желание. Пускай оно будет исполнено.       Запись из дневника №10       Робость. Нет. Стеснение в груди. Это ощущение возникло у меня первым, когда человек, лишённый жизни и тепла, чья болезненная безликость — и есть покой, спросил:       «О чём тебе говорит славное иудейское имя Анна?»