Сломанный дом

      Настоящее время. Йокогама       О дивный, розовый туман! Яд, изысканно просачивающийся в ноздри! Вдыхаю его полной грудью, закатывая глазницы в непроглядную тьму. «Покуда можешь — вдыхай и чувствуй!» — единственная мысль, абсурд которой непременно буду проклинать после.       Ведь себя я знаю: поведусь на эти салонные фокусы в который раз. Чокнутый софист знает толк в трагедиях прицельного масштаба.       Обреченно выкрикиваю матерщину, скидывая с обеденного стола все неуместные предметы: ручки, исписанные бумажки, степлер и полупустые пачки безрецептурных транквилизаторов для бодрости духа и ясности ума. Хватаюсь за кольт, аттически покоившийся посередине стола (такой себе образцовый атрибут умершего института семьи), вслепую выстреливая три раза в пуленепробиваемое окно. Вершок припадка ознаменовывает моё твёрдое намерение разрушить всё вокруг, но — кому потом этот бардак разгребать? Посему завершающим аккордом была выбрана четвёртая пуля, акцентная, — туда же. Я, в конечном счёте, — человек практичный. Мне не нужно бить посуду и давать затрещины, чтобы выпустить пар, шипящий от чрезмерного нагрева.       По-мученически вздыхаю, надавливая правой ладонью и — в левой — рукояткой кольта в стол. Встаю, немного кренясь от пунцовой дрожащей злости. Звенящую глухоту не нарушает ни единый звук, кроме шума в ушах. И мне хотелось бы верить, что в своём доме я одна. Но это было далеко не так. Совсем не так. В доме раньше жили двое, и сейчас их — тоже двое.       Сколько этого бездушного и самоуверенного хозяина сего обитаемого кирпичного гроба не было в поле моего идеального зрения? Полчаса? Час? Может, больше? Я потеряла счёт времени, ломая голову над хореографией будущего танца с бубном перед очкариком Сакагучи в обмен на разрешение поговорить с преступником, пока того не отправили в Мерсо. Миссия — ох, она практически невыполнима! За неимением сил даже мыслить, толкаю приоткрытую дверь одной из спален тяжёлой шпорой кольта. Бросаю его на мягкую, сто лет тому назад заправленную постель. Присаживаюсь на краешек, скрещивая руки и строя чрезвычайно недовольное выражение лица. Матрас продавливается; он чересчур мягок. Смотрю впереди себя, испепеляя взглядом недоразумение, одновременно радующее и терзающее око. За окном свинцовые тучи затягивают небо. Закрываю специальным пультом шторы.       Много лет назад, скажем — пускай, с целый десяток, — над интерьером квартиры работал именитый дизайнер, чьё имя заканчивалось на самое обычное японское -ра. Нагакура? Кавамура? Онимура? Не важно. Тогда же в креативную головушку истинного эстета забралась уж совсем идиотская мысль — совместить одну из спален с ванной комнатой, поставив между лишь несчастную стеклянную перегородку-дверь. Старому извращенцу Мори такая идея более чем пришлась по его растленному вкусу и он дал абсолютное добро, скрепив творческое согласие крепким мужским рукопожатием. Дизайнер хлопал в ладоши, скалясь на все тридцать два винира. Я же скорбела, спустя время рассматривая ободок унитаза в уборной для гостей. Столь смелый интерьерный лоск был для меня настоящим испытанием и борьбой за личные границы, которую я не выдержала и опустила белый флаг, а победитель получил своё — сполна.       Тень сдержанной печали скользнула по лицу, ловко кольнув осколком смутного воспоминания. Слегка затемнённая стеклянная раздвижная дверь сейчас наполовину открыта. Но, даже будучи закрытой, она бы не мешала тщательному наблюдению, скорее — способствовала бы ему. За ней — белый мрамор, а в мраморе — пол и стены. Посередине стоит среднего размера овальная ванна, сделанная из редкого тёмного дерева, с внушительным толстым бронзовым смесителем. В стене встроен квариловый умывальник, над ним — большое квадратное зеркало.       У меня накапливается уйма вопросов. Особенно — к какому такому общенациональному празднику (или катаклизму) босс Портовой мафии без спроса приходит в мой (наш) дом, делает свои тёмные делишки и уходит, чтобы прийти снова? Хочет подействовать на Фукудзаву? Или через меня получить обратно Дазая? Быть может, дело в Йосано, которая его ненавидит? Ему нужна информация? Люди? Агентство? Зачем Ринтаро опять понадобилась я? У Элис подростковый кризис? Так она давно уже взрослая.       Так или иначе, не стоило её так баловать.       — Спешу поинтересоваться, — умышленно громко спрашиваю, вставая с кровати и идя в сторону ванны, не спуская глаз с Мори, стоящего в крайне стройной для его лет наготе, — о чём думает столь незваный гость, находясь в до мозолей залюбленной мною ванне? Чтобы дерево не испортилось, этим вот хрупким, изнеженным рукам каждый чёртов раз приходилось ухаживать за ним, словно за юбкой, как это делал один мой знакомый врач многими годами ранее. Конечно, у меня получается не так профессионально, но я стараюсь. — Останавливаюсь прямо напротив, вперив взглядом в шрам внизу живота, что оставил ему Достоевский. С озадаченным взглядом и жалостью провожу по натянутой коже пальцами, по выпуклой свежей отметине, медленно и шумно вдыхая ртом воздух. Он, как всегда, не против: стоит, созерцает. Я, как обычно, за. Иначе — иначе бы вывела его на мушке несколькими часами ранее. Не зря же положил между нами пистолет, добропорядочный джентльмен.       — Ох, мои мысли весьма приземлённые, — нарочито мнётся, будто увиливает таким примитивно нехитрым образом от ответа. Его рука, в пене, дотрагивается до моей щеки, но я отбиваю её фалангами пальцев. Он издаёт юродивый смешок, пытаясь дотронуться снова, на что получает тот же ответ, но уже — куда больнее. — Вы не найдёте в них ни грамма изящества, — жалостно отвечает, отряхивая руку.       — Вы боитесь ранить меня своею распущенностью, доктор Мори? — Смотрю на него снизу вверх, пока тот занят обмыливанием своего костлявого плеча, отведенного в сторону. Господи, как же образцово эстетично его небольшой трицепс обрамляет руку. — Вы меня ею давно уже убили. Я восстала из мёртвых и получила исключительный иммунитет к вашей заразе. Дерзайте.       — Ваши глаза смерти подобны, почтенная госпожа Мори, — с ехидством скалится, осматривая меня как товар на прилавке. — Если меня и настигнет погибель — только с вашим прелестным лицом. Никак иначе я не желаю получить своё воздаяние, моя маленькая каналья.       — Вы слишком патетичны для циника и шута, которого я знаю. Отвечайте на вопрос немедля, иначе я разозлюсь и вы улетите отсюда голым, словно негодно сбежавший любовник.       — О нет, нет, не стоит злиться, милая дева. Я всё скажу, — в поражении поднимает руки, щуря блудливые глаза. — Я лишь фантазировал о том, как бы схватил свою добрейшей души женщину за волосы, уложил на живот и грубо вошёл. Только не кривитесь, я ведь говорил, что сегодня не изящен.       — Продолжайте ради Бога. — В слабом порицании мотаю головой, пуская его колоритные речи в пляс.       — Приказал бы кричать до самого рассвета, что мне, как вы знаете, совершенно не свойственно. Обычно я крайне обходителен не только в словах, но и в действиях, — объясняется. — Аккуратен и нежен, иными словами. Не подумайте — только с вами и ни с кем другим. Я, как знаете, тотальный однолюб, что не познал ни одной женщины в своей жизни, кроме вас. Смею догадаться, из рассказов, конечно же, что они и в подметки не годятся такой очаровательнице.       — А что дальше? — спрашиваю, закатывая до боли глаза. Его заносчивость иногда поражает мой рассудок. Верить этому, конечно же, не стоит.       — Ваш голос бы охрип, — бесстрастно продолжает он. — Я бы корил себя за проявленную грубость.       — Никогда ещё не видела такой эталонной благопристойности! — восклицаю, имитируя демонстративный шок возложением руки на сердце.       — Благодарствую премного. Не желаете ль расслабиться? — Предлагает мне руку. — Поговаривают, вода прекрасно снимает напряжение. А хорошая компания — удваивает её пользу.       — Вы очень добры, monseigneur, но я, пожалуй, откажусь.       — Ну что вы, я настаиваю! Супружеский долг — долг, который я готов отдавать вам до самой смерти!       — Ах, вы об этом? О да, я вижу, — провожу взглядом по набухшей дорсальной вене его воодушевленно исполнительного органа. — Вы столь щедры, как и милы. Но, боюсь, вам недолго осталось отдавать повинности, собравшиеся за четыре, а то и больше, года. В вашем-то возрасте сердце стоит беречь, а не разбрасываться им, словно подросток семенем, Мори-сенсей.       — Так отдайте же его, чтобы мне было что оберегать. Ошмётки моего непорочного сердца у вас в золотой коробочке.       — Вы несносны и абсолютно порочны.       — И любимы. — Расплывается в самодовольной усмешке, подмечая неоспоримый факт с искрящимися глазами.       — Это не правда, — уклончиво отвечаю, моргая глазами. — Я вас обманула когда-то. Больше такого не повторится, будьте уверены.       — Снимайте платье и полезайте в чёртову ванну, невозможная Анзу-сама. У меня чешется язык кое-что шепнуть на ушко своей бессовестной обманщице. — Голос нарочито мягкий, почти ласковый.       Переговорил. Немного мешкая и покусывая губы, снисходительно раздеваюсь, следя за его бесстыжими глазами, жадно наблюдающими за каждым моим движением; встаю к нему спиной, будто делаю это впервые, прижимаюсь, — робко и напрочь неуклюже, точно блудливая послушница. Прикрываю дрожащими руками грудь, чувствуя в странном жесте некую безопасность. Но, по сути, моя безопасность тут — за спиной, вплотную. И так чрезмерно чувствительные соски затвердевают ещё больше, до боли, если к ним притронуться, а кожа покрывается мурашками. Закрываю глаза, прячась в замке своих рук, покрытых другими — крепкими и изящными в своём мастерстве.       — Расслабься, дорогая, ты слишком тревожна, — шепчет на ухо он, нежно касаясь губами позвонков на шее, легко и бережно, словно пёрышко. Непроизвольно прижимаюсь к нему сильнее, сводя лопатки вперёд, опять ощущая его родным и возлюбленным, словно этих четырёх лет и не было. Щекочущее чувство по всему телу, когда он настолько рядом. — Я устал. Устал напоминать, милая моя Анзу, что герой пожертвовал бы тобою, чтобы спасти мир… — Делает многозначительную паузу, отвлекаясь на невесомое поглаживание моего плеча, продолжая и дальше обжигать дыханием пронзительного шёпота, хаотично водя губами по шейным позвонкам вверх-вниз, вверх-вниз. — Я же пожертвую всем миром, чтобы спасти тебя, моя прекрасная. А ты до сих пор боишься давно прирученного зверя! Вот же незадача-то какая, а! И что же мне прикажешь делать? Я ведь не бросил свою чёрную жемчужину средь океана, а лишь дал немного отдохнуть, отпустив её, скажем так, в вольное плавание у берега. К слову, как это часто случается, твою сокровенную личность не удалось скрыть даже мне, не буду лукавить. Но ты всегда была в безопасности и без тех очков с маской. И знаешь что? Те, кто хотел причинить тебе зло, просто не доживали до дня своего бестолкового возмездия. Я великодушно отпустил грехи Акутагаве за то, что именно он выполнял всю грязную работу, дабы моё солнышко спокойно спало. Представляешь? Но он сам признался, что пробил твою машину. Он не со зла, душа моя, нет-нет. Я такое не поощряю, ни в коем случае, но заставили обстоятельства. А машину я тебе новую куплю, под стать своей красавице…       — У меня голова от твоей болтовни болит, уймись, — выдавливаю на одном выдохе, безучастно глядя в пол. Что я опять делаю? О нет! От чего я бежала? От ужаса. Ситуация с Одасаку разбила мне розовые стёкла прямо в глаза. И поэтому я ослепла, продолжая нащупывать пальцами на лице Ринтаро воплощённое божество. — Знаешь что? Ты страшный человек. Ты убиваешь каждый чёртов раз, Мори! Ты манипулируешь людьми, чтоб те вершили твою грязную волю! Я ненавижу это. Ненавижу! Я знала, что ты сумасшедший, но не то, что ты — попросту безжалостный убийца. Я не знала… если бы я знала! Грабители, насильники, маньяки… ты, нося гнусное звание босса мафии, ничем не отличаешься от перечисленных. Вы все сеете смерть и хаос, изо дня в день, каждую минуту, в эту же секунду. Благодаря вам преступность поощряется. Я осуждаю это. Осуждаю! Слышишь? Осуждаю! Я хочу вернуться к тому чокнутому врачу, о котором мечтала, засыпая. Но, не к тебе. Ты — дьявол. — Всё это я выпалила за доли секунд. Моя грудь тревожно вздымается, голос — ломается. Я учащенно дышу, бегая глазами по белому помещению, не находя за что ухватиться. Он сжимает мои предплечья, утыкаясь острым подбородком в плечо. С жаром выдыхает в шею шипящие, словно клубящиеся змеи, слова:       — Тихо, тихо, глупая моя, ш-ш-ш. То есть лучше, чтоб убили тебя? Хочешь стать пылью? Ты ещё совсем молода, чтобы становиться трухой.       Костным мозгом чувствую его кривую ухмылку. Мотаю головой, отвечая ему:       — Ты всегда останешься для меня загадкой. Какой-то непостижимой уму дьявольской шарадой. И, пожалуй, лучше я не буду открывать этот ящик Пандоры. Он отравит меня ещё больше. Я просто хочу в очередной раз попробовать закрыть на это глаза. Делай, что хочешь, Ринтаро. Но прекрати впутывать меня в свои игры. Если я хоть что-то для тебя значу, прекрати эти пытки. Я ни в чём тебе не помогу, знай это.       Я опускаюсь вниз, чтоб набрать воду, как делала бы это в любой другой день. Он повторяет за мной и опускается, опираясь лопатками о плавный склон спинки. Вздыхает. Притягивает спиной к себе. Удобно располагаюсь между его ног, откидывая голову на твёрдую гладкую грудь. Чувствую непреодолимое желание соединиться, раствориться в этом мгновении, стать единым целым, погрузиться в чёртов коитус, несмотря на все преграды и самообман, которым кормлю себя вместо обедов. Мне не повезло влюбиться в дьявольского врача — счастье изменило. Я не могу отделаться от этого мора и по сей час. Он будто проклял меня, обязав любить каждым атомом, отравленным этой чумной бесовщиной. Безумное наваждение не девается никуда: не исчезает, не ломается, не плавится. Всеми фибрами своего никчемного существа я хочу избавиться от яростной фанатичности, граничащей с ненавистью, но попросту не знаю, как. Как?!       Он научил меня любить, но не сказал, что можно питать нечто другое к своему божеству — злобу, непримиримость или гнев.       — Помоги мне перестать любить тебя, чёрт бы тебя побрал, Ринтаро, — решаюсь сказать я. Переплетаю его пальцы со своими, лениво рассматривая безрадостную картину сомкнутых рук. Чувствую эти тепло и кожу, причиняющие неимоверную боль. Я и с ним не могу, и без него. — Сделай что-то ужасное, чтоб я не могла чувствовать это внутри. Пожалуйста. Слышишь, Мори? Ты знаешь, как творить кошмарные вещи. Сделай это для меня, прошу. Сожги Йокогаму, чтоб я возненавидела тебя ещё больше.       — Будь осторожна в своих желаниях, милая мистрис. Я готов исполнить любой твой каприз в одно мгновенье, как и делал это всегда.       С его мышечным усилием, мы принимаем сидячее положение. Я всё так же прижата спиной к его груди, а вода уже полностью покрывает мне бёдра, грея мягким теплом. Он обнимает меня, крепко-крепко сжимая до белесых отметин. Одну руку плавно, скользя по телу, словно по нотам, перемещает на внутреннюю сторону бедра, средним пальцем слегка касаясь сжатых половых губ. Кусает за шею, впиваясь зубами в кожу, водит по ней языком, будто чертит узоры, вырывая тихий, протяжный стон из моего рта. Поднимается небольшой пар из-за холода самого помещения. Я сжимаюсь от его прикосновений, как он говорил, не блещущих сегодня изяществом. В его манере проявляется нечто животное, не свойственно мстительное — но за что? В моих прикрытых глазах появляются горючие слёзы от желания оттолкнуть его, уйти отсюда, укутаться в одеяло и не вылазить из уютного кокона, пока он не покинет это искажённое, сломанное место и не оставит одну. Лучше — навсегда. Вернее — чтобы я даже не слышала о нём. Пока я думаю, его ласки становятся всё настойчивее, требовательнее. Он хватает меня за подбородок, волевым движением натягивая все четырнадцать шейных мышц для одного глубокого напористого поцелуя. Держит за шею. Прогибаясь в позвоночнике, углубляю наш поцелуй, сминая его губы в нескончаемой игре языком. Довольно сдержанно, но неутомимо, гладит клитор круговыми, равномерными движениями, после — проникает пальцем внутрь, скользя нежными шевелениями. Судорожно дышу, ловя мгновения удовольствия. Мы мокрые, голые, оба тяжело и сбивчиво дышим, оба неистово хотим друг друга. Но преследуем разные цели.       — Подожди… подожди, — через силу пытаюсь сказать, в бестолковых попытках прервать поцелуй и его изощрённые манипуляции пальцами внутри меня. — Остановись, прошу, — почти жалобно тяну, вырываясь из стальных объятий. Сразу оборачиваюсь, смотря на него со спины, желая увидеть. Волосы на кончиках мокрые, взъерошенные и чёрные, словно смола, — горючая и вязкая. Тонкие губы припухшие, влажные, не такие уж и бескровные, какими были всегда. Глаза — неизменно — уставшие, но затуманенные от вожделения, и в них отражается щекотливый, каверзный вопрос. Я же, насилу улыбаясь, бесстрастно протягиваю руку к крану, дабы прикрутить воду. Говорю, внимательно поворачивая голову к нему: — Если бы я занималась сексом с Дазаем, то точно не стала бы закрывать воду. Мы бы умерли не очень красиво, зная, что случается с трупами в воде.       Мори вопросительно вздымает брови, с осуждением склоняя голову набок. Он не был ревнив, скорее — ему не понравилось слово «умереть» в контексте меня, но упоминание Дазая явно задело его самолюбие острой иглой. Его челюсть сжимается, а глаза становятся сплавом меди. Кошкой, дабы взять ситуацию под свой контроль, льну к нему, медленно, но напористо проводя острым языком от солёного подбородка к губам. Твёрдая пульсирующая плоть давит в живот, скользит набухшей головкой по нему. Но и я не могу сдерживать себя. Провожу указательным пальцем по выступающей вене от основания вниз. Делаю это несколько раз, ловя его возбуждённое громкое дыхание наполовину открытым ртом, не касаясь ни губ, ни языка, с азартом играя. Чувствую, что достаточно влажная, чтобы направить его в себя. А он более, чем готов, проводя своими пальцами вдоль моего позвоночника, останавливаясь на крестце и надавливая на него. Без лишних промедлений насаживаюсь, — мы ведь, чёрт возьми, муж и жена, — выгибаясь в истомлённо держащих меня руках, опрокидывая голову назад. Длинные волосы липнут к копчику, кожа на щеках краснеет. Властные, крепкие руки сжимают мои ягодицы, двигаясь с дерзостью и стремительным нарастанием. Он смотрит на меня, не отводя надменного взгляда. Я кричу, вода — плещется, выливаясь на пол. Не понимаю, что со мной. Невыносимое блаженство наполняет изнутри его возбуждённой, греховной плотью. Намеренно впиваюсь ногтями в любимое плечо, окрашивая воду в алый. Эта боль ему нипочём, но я продолжаю раздирать ему кожу, вновь сливаясь в опьяняющем, ненасытном поцелуе, не щадя ни губ, ни связок.       — Ненавижу тебя, ненавижу, — сбивчиво, с придыханием брежу, находясь сверху, но в абсолютно полной власти его демонической неистовости. Вода бьётся под нами, создавая разрозненные волны настоящего содома. Он вбивается в меня до боли в животе, находясь под. Реагирует ли он на мои слова? Испытывая и боль, и наслаждение, я готова осязать ту ярость, что взросла по отношению к нему в сей миг, и поджечь её, разливая повсюду керосин, как сумасшедшая. — Ты чудовище… самый настоящий монстр… дьявол во плоти… лучше убей меня, Ринтаро… убей! — уже ору, вырываясь из его рук. Начинается истерика; то, что несвойственно именно мне взрослой. Его сущность жжёт мою душу, она — горит, как и тело, безвольное и растерзанное. Всё ужасное, что он делал, всё, о чём я знала, — всё стоит перед глазами: каждый труп, каждый миллилитр крови и кусочек эпидермиса. — Я ненавижу тебя! — плачу, выкрикивая невысказанные слова ему в шею. Из глаз ручьём текут слёзы, обжигая щёки, капая ему на разгорячённое тело. Он недоумевает, пытаясь разобраться, понять, что происходит. — Не касайся меня! Они все мертвы! Мертвы, Ринтаро! — До крови прикусывая губу, резким движением отталкиваю себя на другой конец ванны. Горбя спину, ставлю перед глазами ладони с распростёртыми пальцами, словно исхудавшими за одно только мгновение этой зловонной вечности. Чёрная кровь, стекающая между пальцев, будто ещё не остывшее желе, растворяется в воде, выводя замысловатые фигуры. Я уже ничего не вижу, кроме мрака, задёрнувшего роскошным бархатом веки.       Чувствую неистовый холод, спустя секунду — успокаивающее тепло тяжёлого банного полотенца. Он ставит меня на нетвёрдые ноги, вытирает волосы, открывает веки, смотрит на меня, прижимает к себе, держа за плечи, что-то говоря. Я трясусь, смотря в одну точку перед собой пустым, насмехающимся взглядом. Я — словно пьяна. Мраморные стены теперь тёмно-красные — не цвета девственной чистоты, исцеляющей больную душу. Щиколотки залиты кровью, во рту — песок, перескакивающий из зуба на зуб по стучащей челюсти. Между всем этим вспоминаю, что съела чуть больше таблеток, чем обычно. Падаю на пол, опуская тяжёлую голову. Тошнота. В мой рот проникают чужие пальцы, глубоко и с агрессивным напором, не терпящим пререканий. Всё выходит наружу: ошмётки переваренной пищи, после — разъедающая желчь. Бьёт лихорадочный озноб, рассекая ноющие кости по частям. Очень холодно, как тогда, с ним, зимой, на севере Японии. «Будет болеть горло» — было моей последней хрупкой мыслью. — «Я любила тебя с самого начала. Буду любить всегда».       N годами позже/раньше. Место неизвестно       «Что это?» — думаю, вяло ворочая серебряной вилкой непонятно приготовленную рыбу на белом, овальном блюде с ломтиком чёрного ржаного хлеба. Мой озадаченный вид не остаётся незамеченным. А я хочу лишь спокойствия: есть и писать без надзирателей.       — Стерлядь, — коротко отвечают на моём родном языке, правда, очень ломано и с интонацией, будто хотят отравить, или, как минимум, обозвать этой же стерлядью. С перепугу задеваю локтем дневник, и он падает корешком под ноги. Не знаю, что и делать. Здесь шаг влево, шаг вправо — расстрел на месте. Мне не нравится, но выхода нет. Сглатываю, одновременно кренясь вслед за толстой тетрадью и следя за дряблым подведенным ртом, пускающим строгую интонацию выдающейся старой гувернантки из детства моего нового приятеля: — Стерлядь в шампанском с икорным соусом. Насколько мне известно, вы потребляете рыбу, — с надменностью в речи говорит она, поднимая мощный квадратный подбородок к высокому потолку. — Ешьте. Рецепт бывшего метрдотеля двора Его Императорского Высочества герцога Максимилиана Лейхтенбергского, — мало понимаю, о чём речь, но вслушиваюсь, — дворянского собрания, князей Паскевича и Витгенштейна, известного своими сочинениями по поварскому искусству. Это — де-ли-ка-тес. Алёша! Алёша! — кричит старая гувернантка, поворачивая свой очень крупный и высокий царский стан в сторону кухни, с которой доносились бряцание кастрюль и иностранная речь, а также запах заботы и попечения. — Им осётр, видите ли, не нравится. Так что подай к столу холодную телятину, будь добр, печёный картофель, и, пускай, бланманже. Да, блан-ман-же, — выговаривает по слогам, обозначая каждый лёгким, невесомым ударом пальца по воздуху. — Бланманже, они, наверняка, соизволят поесть. Ох, — грузно вздыхает она, вероятно, испепеляя меня взглядом серых глаз, — у меня на вас, душка, четыре лакея и три поварихи. Если вы не соизволите поесть, я… о, наш Фёдор Михайлович вернулся! Какая радость! Как скоро-то! Проходите к столу немедленно! — глаза гувернантки вдруг засияли блестящей слёзной радостью. Пожалуй, Фёдор — моё спасение. Но, это не точно.       — Что-то случилось? — С лёгкой, но такой бесстрастно натянутой улыбкой он входит в огромных размеров столовую, посередине которой стоит длинный белый стол с позолотой, занятый мною, омерзительной стерлядью и старыми книгами. Снимает шапку, кладя её на лаковую поверхность. — Анна? — Я прячу глаза, ковыряясь в икре, как если бы перед Элис поставили овощной суп, вместо сладкого. Невзначай улыбаюсь, вспоминая её золотые кудряшки и милые платьица. Это всё, к сожалению, в прошлом.       — Ваша чужеземная Немезида опять морит себя голодом. В прошлый раз это был совсем другой человек. Заболели, что ли? — В прошлый раз. какой ещё прошлый раз? Гувернантка носится вокруг Фёдора, аки курица-наседка, снимая с него плащ. Своим ростом, она, пожалуй, была в два раза больше меня. И даже выше самого Достоевского. Исполин, а не женщина. — Весь дом на ушах стоит! Мы не знаем, что и делать. Я не сплю, всё волнуюсь. Что же делать! — Хлопает руками по широким мясистым бёдрам. — Кожа да кости, кожа да кости! Она ведь ещё больше заболеет! Тогда такой весёлой была… Фёдор Михайлович, душка, быть может, ваш японский более понятен нашей девочке? Я, право, стараюсь изо всех сил. Ей-богу, с вами маленькими было проще, чем с ними, с душкой Анной.       — Анна, почему ты не ешь? — вяло обращается ко мне, даже не поднимая взгляда. Я тоже не смотрю, выражая всем естеством физическое и ментальное отсутствие. — Ты капризна, оказывается.       — Это стресс на смену климата, — всё причитает гувернантка, не успокаиваясь. — Точно, с-т-рэ-сс. Стоило бы отвезти их на море, Фёдор Михайлович. Право, там климат схож, я уверена.       — Ваша Алёна Фр… Фр… Фроловна, — говорю практически под нос, чтоб слышал меня только тот, кто должен, — каждый чёртов раз лупит меня палкой по спине, чтоб я сидела ровно. Иной раз она ведает о страшных репрессиях, героически пережитых её братьями, и аппетит говорит au revoir. До свидания, — пытаюсь выговорить это слово на его языке, но получается плохо. Фёдор на это лишь улыбается.       — Алёна Фроловна, дорогая, — вздыхает он, апатично подпирая рукой подбородок, смотря куда-то впереди себя, — Анна имеет в виду, что здесь рыба не настолько свежа, как у неё дома. И она права. Давайте попробуем иное меню. Скажем, птицу, рис, овощи.       — Как скажете, Фёдор Михайлович, душка, как скажете! Алёша! — кричит что есть мочи. — Алёша! — ещё пуще, что содрогается старинный фарфоровый сервиз. — Неси кур!       Теперь он замечает упавший дневник и наклоняется, чтоб поднять его, задевая своими волосами моё исхудавшее колено. С трепетом отряхивает, подаёт мне, не смотря в написанное. В свою очередь кротко благодарю, откладывая его подальше, к ужасно развороченной мною стерляди. Он берёт вилку, которой ела я, и отламывает кусочек осетра, пробуя его на вкус. Оценивает его качество наивысшим образом.       — Анна, ты здесь уже неделю, — молвит, аккуратно, скромно пережевывая пищу. Я киваю, но без особой охоты смотреть в его флегматичные, безжизненные глаза. Они словно насмехаются над тобой, даже не смеясь — я не хочу такого, не понимаю. — Я не жду, чтобы ты освоилась сразу же, Анна. В моём родном доме никто не желает твоей смерти. Я не жду хорошего отношения ко мне. Но был бы рад беседам в любой момент, когда я здесь. Ты понимаешь это, Анна? — спрашивает. Что мне, чёрт возьми ему обещать?       — Когда мне можно будет выходить? — с прохладцей спрашиваю, держась очень сдержанно. В районе груди всё сжимается. Я продолжаю опасаться Достоевского, несмотря на то вспыльчивое, дерзкое решение, что привело меня сюда — в его фамильный дом, что остался от древнего предка.       — Не скоро, — его скупой ответ. — Если сама того пожелаешь.       — Ясно. Что ж…       — Это для твоего же блага, — быстро объясняется. — Как я и обещал. — Он накрывает мою руку своей в утешительном жесте, будто бы это могло помочь мне.       — Не стоит. — Отдёргиваю её, пряча у себя на колене. Сердце в опаске забилось. Нащупываю ингалятор. — Это лишнее.       — Прошу прощения, не буду больше касаться. — Он вяло встаёт, не забывая стянуть со стола шапку.       — Фёдор? — окликаю его, немного нервничая.       — Анна?       — Наш уговор. — Впервые за всё время чётко, без предубеждений, смотрю ему в глаза. — Он… ты… ты его не нарушишь же? После всего я предпочитаю никому больше не верить.       — Наш уговор — моё твёрдое обещание. Покуда не можешь доверять, чувствуй себя вольно пользоваться хотя бы моим скромным гостеприимством. Ты, в конечном счёте, доверишься. Я не скрываю этого. Позволишь? — спрашивает, откланиваясь, ведь хочет уйти. — Я буду отсутствовать целую неделю. Мои слуги в твоём распоряжении, Анна. А ты, знай, ты в безопасности. Библиотека — на цокольном этаже. Не заблудись только. Однажды ты потерялась в этом доме. До скорой встречи.       Мне нужен тыл: прочный, надёжный. В Японии творится настоящая неразбериха. Там стало совсем опасно, чрезмерно страшно. У меня совершенно не было ни выбора, ни идей, ни путей отступления. Случилось нечто ужасное. Но, в конечном счёте, ко мне поступило любезное предложение.