Сломанный дом

      Была ли хоть доля правды в этой истории?       Не очень много. Семейная психотерапия настойчиво рекомендует диалог, как, скажем, венец решения любой проблемы, возникшей даже в самых крепких и проверенных временем отношениях. Диалог иллюстрирует то, как хорошо мы лжём: другим, себе, предметам вокруг, проливному дождю, выходя, например, без зонта. Диалог — не всегда про любить, умолять или ссориться. Им можно заболтать так, словно пастве показываешь Туринскую плащаницу, а не использованный презерватив, предстающий дневному свету под чьим-либо балконом. Было бы желание.       Настоящее время. Секретная база Портовой мафии       Потолок с этого ракурса кажется каким-то волнующе волнообразным. Бетонные стены продавливают до блестящей человеческой плоти, что не издаёт запахов. Лампочка тускло подрагивает, жужжит, как надоедливая муха, огибая светом пожелтевшие глазные яблоки, испещренные узлами сосудов. Замылено внимаю светилу, задрав голову до натяжения горловых хрящей, слыша хруст. Свет отбрасывает медовые блики повсюду, даже в чёртову голову. Действует, как кислота. Думаю, что не выдержу. Уверена, что не выдержу: лучше вынесу себе мозг кольтом, чем это случится вновь. Стоит, наконец, хотя бы себе признаться, что давно потеряла рассудок и что место мне, — если выживу, — в психбольнице. Я утратила чувство хорошего, плохого. Такая амбивалентность пугает. Не понимаю, к чему принадлежу. И это не мысли Анны, нет, они — эти мысли, — целиком и полностью мои.       Под сенью Всемогущего покоится женщина и имени ей больше нет.       От меня здесь осталось меньше половины. Возвращаюсь в хлипкую реальность. Неплохо научилась коротать ужасные тысячи секунд за грёзами утех обычной жизни: чем-то вроде сходить в комбини за сэндвичем или же подъехать на старой машине к стоматологу. Теперь же подобная рутина кажется ирреальной, будто с прошлых жизней, да и машина уже совсем другая. А взгляд его пронизывающих глаз уже несколько минут путешествует между двух кусков отборного силиконового мяса.       Сижу на его выставленном колене. Оно упирается в промежину в самых решительных попытках пробурить там скважину. Его поцелуи в шею, — поочерёдно, губами, языком, — всасывают кожу, словно разлившуюся карамель. Руки истомлено охватывают талию, что, клянусь, чувствую это упоительное тепло сквозь рёбра и вот-вот усну, накрыв им себя. Ощущаю себя изорванным нотным станом, который всё ещё может стать симфонией в хроматической гамме. Сминаю одеревенелыми пальцами его одежду на груди, выше к ключицам, притягивая его всего к себе. Забирая себе. Каждый мой изгиб рта с жадностью искусан, оттянут и анатомирован им. В тех мучительных ласках хирурга, кои действуют, как очищенный креозот на рану, с придыханием скользит губами к подбородку, ниже — к шее, находя ртом артерию. Склоняю голову, давая ему возможность методично продавливать по артерии языком, вызвать ноющую боль, онемение и, в образе интенданта, давать единственную панацею и совсем немножко любви. Крепче обхватываю собой площадь колена с квадрицепсом, бессовестно ёрзая, вдавливая себя. Озноб от ласк превращается в обморожение, поднимаясь по всей руке к плечу мурашками, вздымая волоски, когда сжимаю через ткань брюк длину совершенно уже твёрдого члена.       Мне жизненно необходимо обманываться тем, что он — воплощённый живой человек, а не бездушный рулевой механизм отработанной машины портовой мафии. Её, нахрен, глава. Щекочущее чувство не уступает внутренним натёртостям, которые не успевают заживать новым эпителием после примитивных времяпрепровождений вместе. Мы разучились делать нечто другое — не в такой мере физиологическое, менее вызывающее боль впоследствии. Контакт звуками потерял былую работоспособность, ибо он попросту перестал слышать. Не стоит обманываться, мы не вместе, а рука в руке были лишь формально. Фикция, дерьмовая интуиция, как ещё назвать? Есть только один шанс… и этот шанс — вуаля! Быть в мафии. А там что? Ложь во благо? Зло ради добра? Не-а. Деньги ради денег, сила ради силы да толика джентльменских принципов, спасающая именно это поколение Портовой мафии от образа полных отморозков. Мори привнёс в неё изысканности и шика, ни дать ни взять.       Он опускает ладонь мне на крестец, надавливая затянутыми в перчатки пальцами, молчаливо заставляя поддаваться, двигаться волнообразно, взад-вперёд, оставляя белые следы на натянутой ткани его чёрных форменных брюк. Выдыхаю в усмехающийся рот непрекращающиеся стоны, имя, различные двусмысленные вещи, затуманенные и метафоричные, полудурные и инфантильные, за которые точно будет стыдно, но сейчас — плевать. «Я хочу, чтобы ты был моим папочкой». «Сделай вид, что ты мой папочка». «Пожалей меня, погладь по голове». «Всё ли я делаю правильно, папочка?». Напрочь сносит крышу. С крестца он переходит к ягодицам, обеими руками обхватывает бёдра, совсем не любезно сжимая их пальцами, отвечая мне глазами в глаза выразительным «да-а-а, в который раз вытрахаю тебя до потери памяти». Всасывает мой язык, обгладывая его со всех возможных сторон, словно изголодавшийся пёс, что трощит столь желанную кость. Кругом моего рта слюна, кожа горит, ей нечем дышать. Его глаза блестят от откровенной, несколько усталой увлечённости препарирования дополнительной неизвестной системы органов, что до сих пор радо ведётся на каждую из его манипуляций. Я не хочу, чтобы он останавливался. Никогда. Слишком привязана. Вокруг моей шеи — петля, а в его руке — верёвка, что натёрла кожу безобразным зубчатым шрамом. Пускай делает, что хочет, раз я танцую ножками по воздуху, колышась на гильотине. Неукоснительно плевать, что наверху, в Йокогаме, в Японии, в мире, в море. Да хоть сама чума, что выкосит планету литовкой. Здесь — безопасно, здесь — он. А он всё, что мне нужно в этом идиотском вместилище душ.       Какая же напрочь отшибленная дура. Пора ставить точку в побоище, неравноценном с самого начала. С нежеланным стоном отстраняюсь. Он хочет ещё, его затуманенные глаза смотрят на мои обожжённые кармином губы.       — Анзу-чан… — с мольбой в голосе выдыхает, запуская руки под мои подмышечные впадины, обхватывая лопатки, а большими пальцами поглаживая боковые контуры грудей. Почему он такой сладкий со мной? Почему? Его нежность и отзывчивость — это не то, кем он есть. Это обман, Анзу-чан. Манипуляция.       — Ринтаро, — глажу его лицо, подушечки пальцев попадают на слегка проступившую щетину. В моих глазах — откровенно любовная ласковость. Касаюсь носом его шеи, меняя тон голоса во мгновение так, как свет влияет на размер зрачков. Холодный, бездушный голос. — Ты хотел способность? Ты получишь способность, — с нескрываемой злостью к себе шепчу ему в расстёгнутый ворот рубашки, где видно лёгкую испарину на шероховатой коже. Нам жарко. Я проиграла спустя десять лет. Неизбежно проиграла. Догола. Провожу всей площадью языка по линии скульптурной шеи. Он перебирает мои волосы, словно они — тяжёлый плотный драп, после чего смотрит, рассматривает моё убитое лицо с абсолютным обожанием чёртового Пигмалиона. Что он в нём вечно находит? Прячу взгляд. Уверяю себя, что всё хорошо. Голова на плечах есть — вот же она! Висит на последней оставшейся щито-подъязычной мышце. И он здесь, такой красивый, столь внимательный к деталям, каким был и всегда.       Подлец, каким был и всегда.       — Ну-у-у, — приторно протягивает, уголки рта поднимаются в лёгкой улыбке, пряча за ней нетерпеливое желание обладать всем, что есть во мне, — если это окончательное решение, мой ангелок, — круговыми движениями проводит большим пальцем по моим сцепленным губам, нажимает на них, — я сверх польщён. Не могу поверить! Мы так долго к этому шли, и вот, я слышу это от тебя. Это твой и только твой выбор, моя принцесса. — Нет же, это ты заставил меня его сделать! Сломал. Выпотрошил. О, да! Мори обязательно будет нежен в приказах босса, когда попросит убить, а я, в свою очередь, раболепно сиё исполню. Способностью. Превращу его желание в своё личное. Жалкая. — Как ни странно, — спекулирует, — сейчас меня намного больше интересует не способность, а твоё тело. Видишь, Анзу-чан, с тобой я чувствую себя молодым. Нам обоим нужны мы, моя иммортель. Сними перчатку. — Авантажно распальцовывает руку перед моими глазами. Его шёпот — самый сочный, сладчайше карамельный яд, оставляющий чудовищные ожоги. — Назвала меня заботливым папочкой, Анзу-чан, вот же, режешь без ножа, моя ты зазноба, — безобразно умиляется, прожигая всей своей расслабленной позитурой. — М-м-м-м-м, этот заслуженный комплимент из-под твоего милого ротика звучит так вкусно. — Последние слова звучат на самом кончике его дрянного, мокрого языка. Выжидающе держит передо мной руку, а внутри всё с тяжестью опускается, несётся вольным падением, разбиваясь в кровавое месиво. И он снова набрасывается на моё тело со всей прожорливостью животного. Вновь касается несчастной артерии, снедая её языком и зубами, как если бы инквизитор окидывал свирепыми проклятиями рыжеволосую. Впиваюсь в его предплечья ногтями, но ему плевать, ведь это не оружие. После шумного вдоха нарочито ласково прислоняется щекой к моей скуле, перебираясь к уху змеиным шершавым скольжением, огибая линии лица кипящим дыханием. Он шепчет: — Мне так легко им быть рядом с тобой. Папочкой. Даже стараться не приходится. — Двуличность его дьявольской улыбки и воображать не надо, дабы знать о ней всё. Доподлинно слышу суть преисподней в елейном тоне. — Самым заботливым в мире папочкой. Сними же перчатку, Анзу-чан.       Делаю точно так, как он просит, но растерянно, под пристальным надзором дорогих-чужих глаз, давящих многотонным балластом той власти, которую имеет, похоти, которой больше не скрывает за высокой культурой виконта. Когда, палец за пальцем, с перчаткой покончено, таким же наглым образом, со свойственным пластичным изяществом подставляет другую. Он, ублюдок, подаёт её, словно многомиллионный алмазный радиант на велюре. Чёртов палач и мерзавцем умеет быть дорого.       — Будь послушной девочкой, моё фаянсовое счастье, помоги и со второй. Нам с тобой будут нужны обе руки, правда? — жеманно указывает на это, по его мнению, досадное упущение. Все его слова остаются магмой на коже. Стягиваю перчатку. Он с хрустом прокручивает запястье, неудовлетворительно пробегая по нему секундным укоризненным взглядом. Замечаю две вертикальные морщины на тонкой переносице. Не приходилось видеть, чтоб его руки когда-либо дрожали. Теперь же они подозрительно мерзко хрустят. Он не молодеет, но остаётся таким же рассчётливым и хладнокровно дальновидным, как и в момент нашей с ним первой встречи, когда отпечаток зрелости уже успел коснуться его лица, а глаза смерти были подобны его собственным. Мне было страшно тогда, страшно и сейчас. Теперь я отчётливо понимаю, что боялась его всегда, но это, одновременно, чертовски влекло. — Лечение идёт тебе на пользу, не так ли, моя девочка? — меняет тему, с неистовой интимностью поправляя мои волосы. — Ты такая красивая, абсолютно прекрасная, без единого, даже крошечного минуса. Как так? — Поглаживает их, убирая назад, ласкает томительностью нежной прецессии глаз. — А вот минусы твоей терапии в том, — объясняет, — что она вызывает сонливость, заторможенность, головокружение, рвоту… и бессонницу. Или бессонницу у тебя вызываю я? Ты всегда можешь попросить прекратить, моё счастье, ты же знаешь это? Ты знаешь это… — Припадает губами к моему виску в долгом статичном поцелуе. Отдельные прядки под ним становятся тёплыми и влажными.       Больно сглатываю. Движение в горле ломает мне позвонок за позвонком. Я, не помня себя, желаю, прошу у него всегда быть рядом. Напугано упираюсь взглядом в свою же руку, что покоится на его груди, болезненно подрагивая в самом запястье. Рубашка под жаром ладони мокрая. Он называет меня милой — профессионально, искренне лживым тоном самого настоящего мафиозного босса, и я верю, верю во всё. Столь разные. Касается дрожащего запястья, целуя в косточку, затем, до зуда чувствительно, в атрофированность моей ладони. Мы так и сидим — он, развалившись в кресле, и я, на его раздвинутом колене между своих ног, со стеклянными глазами, которым всё равно, что они будут видеть дальше. Имитация любви всё так же рвётся наружу логичным жестом в районе его бёдер. Я закончу хуже, чем Йосано. С разницей лишь в том, что на мне он использовал беспроигрышную игру в жестокие чувства, чего не мог провернуть с ней в силу возраста. Сделал всё, чтобы стать единственным, близким, нужным и родным. Ставя интересы организации выше всего существующего, воочию наблюдаю, как конкретно в его жизни нет места мне. Оно есть только на цепи у мафии, где я смогу подавиться своей любовью у собачьей будки, иногда будучи замеченной им. Убогая.       Делаю медленный, неровный вдох. Губы кривятся в презрительной гримасе. Я не смогла побороть в себе больную любовь.       — Не смотри на меня так. Не говори со мной так. Не трогай меня так.       — Как так, любовь моя?       — Так расчётливо.       — Ах, вот оно что…       Он сочувственно склоняет голову, будто ему жаль вспарывать мне живот, но он должен. Слова медицинской сестры о том, что именно приказал Мори в случае моего побега, звучат в голове дисгармоничным духовым оркестром, пока я сама лежу в оркестровой яме, истекая кровью с затылка. Он приказал убить — БАМ! Феерия чувств и их погибель. Являюсь воплощением фразы «и со дна постучали», потому что продолжаю хотеть верить в выдуманную, подстроенную любовь, когда есть только глыба манипуляций. Доставляю себе извращённое удовольствие хотеть его. Открой же глаза, налитые свинцом, ибо скоро свинец будет в твоих восхитительных кишках, достойных курка этого роскошного мужчины. Ты же к этому стремилась? Ты что, забыла? Ты влюбилась в доктора, но он слишком быстро поднялся по карьерной лестнице.

***

      Время становится лишь статистической хронологией. Ловлю ртом воздух, когда он входит на эти первые тугие сантиметры. Каждый позвонок вопит о помощи, когда пытаюсь растянуться из уже чёрт знает какой стороны одноместной кровати, выгибая шею, свешивая голову, освежёвывая себя под расходящимися рёбрами руками. Внутренности не видны, ибо он вернулся ночью, не включая свет.       Вскоре чувствую его везде. Волосы касаются пола, проливаются на него, как ползучие перламутровые твари, песчаные эфы, елозящие спруты с длинными щупальцами. Воздух раскаляется до невозможности дышать, как в задушливый сезон летних дождей. Хватаюсь за его напряжённые, упругие запястные вены. Рука чересчур крепко сжимает мне горло до невозможности глотать. Слюна выливается из уголков рта, обильно стекая по щекам. Непрерывно стукаюсь макушкой об пол, выдыхая носом каждый чёртов толчок. Мои плечи на краю кровати, голова свисает, кровь приливает. В натянутой тетиве меньше напряжения, чем в одной его руке. Непрерывно толкаясь во мне, склоняется к обнажённой груди, выпиная острые позвонки. Горло его больше не интересует, но на утро там будут разноцветные отметины, смешанные со всеми его укусами — старыми и свежими. Впиваюсь ногтями в постель, дырявя её. С откровенно плебейским вожделением, с которым сминает мою грудь, он целует её лихорадочно жадно, обводит языком ареолу, оттягивает зубами. Запускаю пальцы в его влажные, распущенные волосы. Он утробно стонет мне грудь, вибрации голоса пробирают кости, он становится ещё твёрже во мне. Выгибаюсь, сжимаю его в себе мышцами. Между нами липко, словно в одежде после ванны. Мне практически всегда больно — это единственная зона комфорта, доподлинное чувство жизни. Я обливаюсь слезами, жжением в носу, когда он трахает меня столь скрупулёзно. Вытираю сопли сгибом ладони, практически не издавая звуков, кроме тихого щенячьего скулежа. Подхватывает меня под колени, придвигая к себе вплотную, приподнимая в крестце, упирая себе в бёдра. Так входить куда глубже, резче и размашистее. Приподнимаюсь на локтях. Выражение его лица сконцентрированное на мне, моём теле, вена на лбу слегка вздута, рот приоткрыт, иногда он прикусывает губу. Мокрая прядь волос закрывает часть лица. Прикрываю глаза, касаясь кончиками пальцев его вен, натянутого, напряжённого живота, поднимаясь касанием по прямой мышце пресса к косым мышцам на рёбрах. Слышу лишь его стоны и влажное глухое похлопывание плоти о плоть ближайший час.

***

      Стою полностью голая под слабым напором воды в серой, холодной душевой. Чувствую, будто защита разума гаснет, а каркас целой, выстроенной жизни заваливается. Всё это выглядит ненормально, но нормальность ведь — это стандарт для большинства, коим я никогда не была. Так же, как и Ринтаро — никогда не был подавляющей частью социума. Упорно пытаюсь вымыть из себя всю его вязкую, густую сперму, находясь, при этом, в крайне неестественной позе дафнии.       — Да выливайся же, ну…       В ответ слышу приглушенный смешок со стороны. Бросаю на него неодобрительным взглядом. Он же, наоборот, с откровеннейшим интересом наблюдает, чем-то осчастливленный, за мной. Ринтаро, ублюдок, давно чистый, в рубашке, но испачканных мною брюках, упирается плечами в стену, расслабленно скрещивая руки и ноги. Чёрные волосы взъерошены, распущены, а передние пряди, волнистые от влаги, картинно закрывают ему скулы. Лицо несколько заспанное, костистое, под глазами лежат привычные следы умственного переутомления. Этот ненормальный, чёрт возьми, никогда не имел лучшего вида, чем сейчас. Чувствую себя мерзкой предательницей. Пускай агентство и не связывалось со мною крайне долго, пускай даже забыло о моём ничтожном существовании, я же думаю о нём каждый чёртов день, проведенный здесь. Вопросительно киваю в сторону Ринтаро. Слишком долго пялится.       — Просто хочу подольше побыть с тобой, — отвечает. — Не могу насмотреться. Ты очаровательна в своих стараниях стереть меня с себя. Помню, как ты впервые оказалась в моей квартире. Кажется, я ещё не был влюблён в тебя, — задумывается, смотря на лампу. — Сложно сказать, ты была совсем юна.       — Когда можно будет выйти на улицу? — Заканчиваю мыться. Стекаю водой на пол, оставляя тёмные следы под ногами. Ринтаро участливо подходит с огромным полотенцем, закутывая меня. Притягивает к себе, долго и чувственно целуя в лоб.       — Потерпи немного, — горячее дыхание, направленное губами уже чуть выше переносицы, успокаивает, поглаживает меня. Меланхолично упираюсь щекой ему в грудь. Слышу, как бьётся сердце. — Ты можешь стать мишенью, а меня это не устраивает.       — Каждый может ею стать, не аргумент. Я думала об одном моменте, — говорю. — Неприятном для меня.       — О каком же, милая? — в его голосе звучит преувеличенный интерес взрослого, которому ребёнок рассказывает о призраках в шкафу.       — О способности. У каждого эспера, — продолжаю, — есть способность, полезная не только для того, чтобы размозжить неприятеля об асфальт. Имею в виду, есть способности, которыми можно защитить, сделать то же добро, за которое тебя повсеместно будут холить и лелеять. — Поднимаю на него глаза, отстраняясь в руках. Он гладит мою щеку большим пальцем, готовый слушать что-угодно, лишь бы говорила я. Полотенце несколько спадает, оголяя влажные, блестящие плечи, такие костлявые, что ими можно выколоть глаза. — А я обдолбаное оружие. Меня будут ненавидеть, как ненавидели раньше мою… вторую часть. Я не готова опять пережить ненависть.       — Я никому не позволю тебя ненавидеть, Анзу, что ты такое говоришь? — Мори сводит брови у переносицы. — Тебя будут бояться. Тебя будут бояться так же сильно, как и меня. Ты, моя девочка, потрясающая. Самое потрясающее оружие, которое я только видел. Ты — идеальна. Можешь отрицать, не соглашаться, но именно самое ненавистное оружие спасает жизни. Ты часто припоминаешь мне грехи молодости, поэтому я приведу хорошо знакомый нам с тобой пример — способность Йосано. Оружие, которое, несмотря на всю негуманность, спасало других. Овладев своим арсеналом, любимая, ты всегда сможешь защитить самое дорогое, как это сейчас делает она. В конечном счёте, достигнув идеала, ты и меня сможешь убить, желая, например, отомстить за какую-то сущую мелочь. Я не самый сильный эспер, если брать в расчёт способность.       — Не дело в способности, — мотаю головой. — Вся соль в твоей голове. Люди боятся твоего ума, ибо он безумный. А способность без смекалки — зрелище унылое. Можно иметь самый сильный дар, но оставаться при этом тупым идиотом. Вспомни Каннибализм. Пробрало ностальгией, дорогой? Тот парень был ещё дальше от своей способности, чем я.       — Милая, ты недооцениваешь свои достоинства. Я не всегда был с тобой честен, признаюсь. Иногда нам приходится совершать перевес в сторону того, что не отвечает нашим чувствам, как бы они не кричали от бессилия, Анзу-чан. Я учил тебя всему необходимому. Ты справишься со «Сломанным домом» и без помощи Анны, в этом же я полностью искренен с тобой. Одевайся.

***

      — Достало. — Захлопываю перед лицом книгу — единственную утреннюю рутину здесь, кроме еды, воды и капельниц. Её глухой звук обдаёт лицо воздухом пожелтевших страниц, заставляя хотя бы на чёртово мгновение забыть о духоте стен без окон. Странный гул где-то вне, заставляющий едва заметно содрогаться предметы вокруг, несколько тревожит. Землетрясение? Вполне себе привычное явление для Японии, но не для моего положения. Какое к чёрту землетрясение, если, раз — это — база мафии, два — Мори — босс мафии, три — я, четыре — причина, по которой я здесь, а ещё — остальные пять, шесть, семь, восемь, девять… миллион специфических причин, почему это не может быть землетрясением! Голова раскалывается после бурной ночи. Мысли Анны параллельно моим собственным мчат с недопустимой скоростью по всем слоям мозга, рассекая стрелами череп. Я не хочу видеть их у себя, что-либо знать о них. Они — ужасны, чудовищны. Злость, ненависть, кровожадность, воздаяние… и всё это руками, на которые я смотрю ежедневно. Моими руками. Я.       Очень подходит Портовой мафии. Вписывается в неё, как драгоценный камень в ложбинку женщины, которая выглядит неприлично дорого для этого нескончаемого карнавала нравственных уродов.       Ещё один раскат. Насторожено откладываю книгу, «Трактат о принципах человеческого знания, бытия и времени» ирландского философа Джорджа Беркли. Скучные книги, прочитанные вдоль и поперек самим Ринтаро, здесь единственное развлечение, не считая его искусных домоганий, приправленных узами Гименея и отсутствием адекватного брачного договора.       Отдалённый, раскатистый гул повторяется очередной мрачной россыпью телом. С наковальней в груди опускаю ноги на пол и отчётливо чувствую ступнями вибрации. С болью выгибаюсь в спине, мне надо обуться. В спешке затягиваю шнурки армейских ботинок, припрятанных под кроватью для особого случая. Белая туника пациента — единственная моя одежда, не считая белья под ней. Подбегаю к двери. Внимательно прислушиваюсь. В ответ, что неожиданно, — подозрительно наступившая тишина. С осторожностью опускаю ручку. Дверь оказывается запертой снаружи. Что ж… это многое объясняет. Сокрушенно вздыхаю и отворачиваюсь, скрещивая руки, что болят на сгибах от проколов. Что это может быть? Мятеж? Агентство вспомнило о моём существовании? А если удасться под шумок сбежать? Дерьмо. А что потом? Что после? Сил нет, дробовика нет, самурайского меча — подавно. Выбор невелик: совершить суицид, залечь на дно, с причастными глазами приползти к Фукудзаве, или же — сдаться с поличным Анго. Только вот чёрт знает что с ними, где они, в чём участвуют и живы ли вообще. Незнание убивает.       Деятельно тру пальцем подбородок, подбираясь ногтем к нижней губе. Анго, Анго, Анго. Звучит, как чёртов вызов! Педантичный член министерства, покровительство которого выглядит самым выигрышным вариантом, ненавидит меня, считая существование Фукуи Анзу за личное оскорбление. Но, логично, мою способность всё же реально использовать во благо. Министерству и самому Анго, теоретически, выгодно, чтобы вместо потенциальной машины для разрушений от имени мафии дар стал средоточием созидания. Верю ли я в жизнь столь прекрасной возможности отбелить честь? Не совсем, но!.. заставить поверить других — вполне. Благодаря министерству я смогу избежать участи созависимового члена мафии. Ринтаро, очевидно, будет возвращать меня излюбленными методами: он слишком увлёкся. Какая-либо бывшая или текущая связь с мафией для министерства безмерно ценна. Жена босса мафии, так или иначе, исключительно полезный союзный экземпляр для любой из фракций. Получается… я что, трезво пытаюсь спасти своё будущее? Не знаю. Но знаю точно, что хочу помочь агентству, а уже потом что-то делать со своим завтрашним днём. Не могу их оставить, всех их. Не могу.       Утробный грохот в который раз проносится дальними коридорами, словно огромный червь, что ползает по трубам. Раскаты чем-то похожи на кассетные снаряды. Возвращаюсь обратно к двери, прислонившись ухом. Воспользоваться беспорядком под носом у Ринтаро и уйти отсюда незамеченной, пока меня не хватились? Возможно. К тому же, я более-менее на ногах. Загвоздка лишь в том, что нужно выйти отсюда раньше, чем со мной что-то случится. И, чёрт возьми, я хочу, чтобы этой двери не стало. В этом ли моя способность?       Чудесно. Протягиваю руку. Рука на месте. Застываю, моргая глазами. А дальше? Одного желания, касания, взгляда — недостаточно. Нужно что-то ещё. Но, что? Какова природа именно моей способности? Зажмуриваю до лёгкого жжения глаза. Для начала, необходимо сосредоточиться. Дверь из стали. Плита в срезе — древесно волокнистая. Остальное я предусмотрительно узнала у медсестры, что ещё раз доказывает то, что она, с математической вероятностью, обо всём докладывала Мори. Действительно, каким образом обычной медсестре известны тонкости состава бронированных стен? Да кто вообще интересовался бы этим здесь, кроме меня?       Ломайся, ломайся, ломайся!       Чёрт! Ну же! Ломайся!       Пожалуйста.       «Это обычные человеческие слабости, Анзу. Человек не обязан быть сильным. Ты — слабая, а я — нет. Только дай мне выход, и я решу всё остальное, как раньше это делал твой папочка».       «Замолчи, замолчи, пожалуйста, замолчи…».       Нет. Зубы сводит от злости. Выкрикиваю, огревая материал двери ладонями до раскаленных точечных покалываний на коже. Останавливаюсь. Что я делаю? Меня раздирает от досады. Как моим отцом может быть кто-то вроде Очи Фукучи, если я беспомощная, глупая, неуме…       — Прочь от двери! Сейчас же! — отчаянный мужской крик, доносящийся снаружи, впивается в перепонки одновременно с клокочущим сердцем в горле. Не понимаю, чей это голос. И лишь одна безумная секунда, одно глотание сердца, чтобы в последний миг отскочить от разорвавшейся двери. Её разносит на несколько тучных пластин с острыми углами, способными убить во мгновение. От испуга заглатываю ртом воздух, бегло осматриваясь подслеповатыми глазами вокруг. Что за… набатом бьёт под грудной клеткой тревога. Плотной стеной поднимается пыль, звучит сирена, и меня тут же относит ненужными воспоминаниями в Мерсо. Что-то подобное уже было. Ранее мягкий, жёлтый свет становится мигающим, ненормальным, безобразно красным: то поглощающим во тьму, то окрашивающим всё вокруг насыщенной киноварью. Через весь хаос в перемешку с едким дымом вижу протянутую мне руку, разжимающую и сжимающую пальцы в суетном жесте пойдём со мной. Недолго думая — плевать, на самом деле, чья она, — хватаюсь. Крепкая, даже жилистая, она ни о чём мне не говорит. Ни шрамов, ни колец. Чья же? Невольно замечаю под ногами разорванную самодельную взрывчатку. Да кто, чёрт возьми?.. ищу в светящейся мгле признаки не то убийцы, не то спасителя. И сквозь растянутую, медленно оседающую алую пыль на меня смотрит пара ярко-зелёных глаз. Лучистые, они выделяются из всего истлевающего кругом беспорядка. Вот оно что. Воплощённая дерзкая справедливость и безумный нрав без тормозов с явным расстройством форсунков. Это он, мой мальчик.       «Не извиняйся перед Господом нашим Богом, вдруг что».       «Пошла к чёрту, тупая шлюха».       — Аристотель! — потрясённо восклицаю в долбанном стаккато, ни черта не заботясь о том, что мой пронзительный мамский визг слышен всем тем, кому его слышать не нужно. Слёзы уже рвутся наружу, в носу крутит, но сдерживаюсь что есть мочи. В душе желаю образумить Аристотеля прямо здесь и сейчас за эту выходку, даже отлупить свёртком газеты по шее, словно гиперопекающая корейская бабуля, но время и место не располагают к дидактике с диалектикой, а бить детей — плохо.       — Да, я, — самодовольно улыбается, взъерошивая себе волосы в привычном жесте. Был бы парфюм, он бы и его в ход пустил. — Валим, Оба-сан.       Всё происходит как в чёрно-красном психоделическом тумане. Он вытягивает меня за руку и, не отпуская, бросается со мной в бег, используя временное преимущество ещё не осевших крупных частиц пыли. Прямо теория нуарного кино без femme fatale. Перебираю ногами, едва поспевая за ним вперёд по коридору без света. Аристотелю приходится чуть ли не волочить меня. Чувствую дурноту, слабость, головокружение — всё то, что описывал Ринтаро. Ничерта не вижу, кроме зелёной спортивной дутой куртки, затылка коротких светлых волос и собственных панических пятен перед глазами.       — Ари! — выкрикиваю. Мой взгляд мечется, пытаясь охватить всё происходящее. Отчаянно цепляюсь за его куртку всей пятерней.       Ари-чан замечает моё опасение. Ладонь выскальзывает, но он успевает сжать мне предплечье. Под ногами мерцают красные точки лазерных прицелов. Откуда они? Оборачиваться времени и смысла нет, ибо всё очевидно: либо далеко позади, либо из вентиляционной шахты сверху. Не могу выровнять дыхание. Ощущаю начало удушья, невозможность достаточно вдохнуть, как при астме. В бессознательном страхе путаюсь в собственных ногах, подворачивая лодыжку. Резкая боль усиливается из-за массивных ботинок, но времени их снять сейчас нет. Как же вовремя: астма, косточка на ноге. До того, как дым оседает, мы успеваем спрятаться за выступом у стены и кое-как отдышаться, крепко прижимаясь к опорным металлическим перегородкам плечами. Глотаю пульс. Смотрю на ногу. Кожа обуви разорвана в районе щиколотки. Ребяческая грудь Аристотеля вздымается непрекращающейся дробью. Поворачивает голову ко мне, счастливо улыбаясь. В сердце, всё же, разливается приятное бальзамическое тепло, хоть и дышать чертовски трудно, хоть и не разделяю его улыбки. Но, видеть нечто солнечное, светлое, с зелёными глазами… прибавляет каких-никаких сил.       — Плана нет, но план — занятие для идиотов. План может пойти не по плану, Оба-сан, а мы сделаем по-своему. Не так, как в книжках. Это будет импровизацией чистой воды, слышите? — Счастливая улыбка не сходит с его лица. С недоумением смотрю на него. Всё так же дрожит, имитируя воодушевление. В жесте поддержки касаюсь его плеча: улыбаться — это последнее, чего он хочет. Я понимаю его страх, как и желание приободрить меня. Не буду говорить ни о ноге, ни об астме, ибо волнение за меня может отвлечь его от себя.       — Ари-чан… — мотаю головой. — Ари-чан, ты хоть знаешь, во что ввязываешься? Я рада тебя видеть, но какой, сука, ценой! Запомни, наконец: ты ничего мне не должен. Не нужно рисковать всем ради меня, понимаешь? Я не стою твоей жизни. Не нужно, — ставлю точку, всё ещё держась за его плечо. Отпускаю его. Моя рука колышется, как сухая ветка. Лёгкие зудят. Аристотель же, не выдерживая пытки прятать характер, закатывает глаза, ибо ошибочно считает, что обязан мне жизнью. Но нет смысла переубеждать тельца по гороскопу. Он пришёл, развёл бучу. Он уже это сделал. Не отправлю ведь назад. — Надеюсь, ты сам пришёл? — наконец, принимаю случившееся. Сразу вспоминаю милые, радостные лица тройки португальских эсперов-беспризорников, особенно, когда они были ещё совсем маленькими. Внутри всё рушится, падает. Я выторговала их свободу у Мори. Во второй раз не получится.       — Один, конечно. Слишком опасно брать их сюда. Люблю быть внезапным, Оба-сан. — Подмигивает. — Ладно, Рози хотела пойти, но у неё цистит. А Жуан просто придурок. Не создан для ювелирной работы, а я — да. Я классный.       Чёрт подери, да за что он сюда влез? Сколько ему? Шестнадцать? Мелкий абсолютно без тормозов. На первый взгляд кажется нормальным, даже больше — вполне воспитанным и цивилизованным, но, это не совсем так. Аристотеля спасает особая харизма милого иностранного пай-мальчика, зеленоглазого милашки-блондина с телосложением спортсмена, готового донести бабушкам все пакеты на свете, выслушать стенания о нерадивых внуках и жалобы на современную медицину. Он всё здесь разворошил, а сейчас вразвалку сидит на полу и улыбается во все свои идеально белые зубы. Его постояннное «чтобы достичь — нужно просто двигаться куда-то» читается в бесноватых глазах летающими в небе баннерами. Но, готова поклясться, даже Ринтаро не просчитал теоретическую возможность появления здесь Аристотеля. Его способность создавать тоннели может вытянуть нас из беды. Но, с другой стороны, может эту беду и привлечь. Есть некоторые нюансы.       — Постарайся без смертей. Это, нахрен, важно, Ари, чтобы ты никого не убивал, — добавляю так, чтобы он точно хорошо услышал. — Основное, внимай. Я не хочу, чтобы ты марал руки. Ты — подросток, как и все остальные подростки, которые просто должны жить свою подростковую жизнь. — От эмоций у меня чешутся ладони. Рёбра разрывает от попыток вдохнуть. За всё время он пережил и выжил больше, чем любой-другой взрослый. Но, его методы не совсем подростковые. Они следуют принципу улиц: либо ты, либо тебя. — Никто не должен погибнуть: ни мы, ни другие. Скажи, что понял. Сейчас же.       — Да, мам, — скучающе протягивает. — Как получится, мам, — куда громче теперь говорит Аристотель. Чёрт подери, да меня заткнули! — Это же мафия, Оба-сан, вам что, повылазило? Вы бы получше выбирали с кем трахаться, а то у нас теперь проблемы. Охраны — уйма. Все вооружены какими-то крутыми супер современными прицелами и пушками с дробью. А идут сюда за кем? Вау, за нами! — манерно жестикулирует. — Они, охрана, в экзоскелетах, Оба-сан. Неспроста. Я видел всё своими глазами. Вас боятся, не так ли? — с подозрением косится на меня. — А почва, — стучит костяшкой пальца по стене, прислушиваясь к звуку, — неоднородная. Пока что я побаиваюсь использовать способность. Нас может завалить. Тогда, шансов выжить столько же, сколько у вас на счастливый брак. Уже было подобное, Оба-сан, я не хочу хоронить ещё и вас. — На мгновение он становится действительно серьёзным. Таким я видела его дважды: когда впервые увидела и… сейчас. Заглядываю ему в лицо, касаясь ладонями гладких, мягких щёк.       — Мы не будем лезть в твой тоннель, пока не найдём подходящее для него место. И не умрём. Я за тебя встану горой и отдам всё, что у меня есть. За твою чёртову глупость, Аристотель. Ты сюда пришёл на смерть, понимаешь? Какого, нахрен, чёрта, ты пришёл подыхать в шестнадцать лет?!       — Да ради бога, Оба-сан! — Он злится, со злостью смахивая мои руки. — Серьёзно, на смерть?! Да я просто делаю то, что должен! Это мой выбор! — тычет себе в грудь. — Не ваш! Этого всего не было, если бы не ваши дурацкие вкусы, признайтесь себе сами, окей? Вы мне мать заменили. А я не оставлю мать на ублюдка.       Закатываю глаза. Аристотель всё ещё думает, что у меня был выбор. Он всё ещё думает так. Он подросток, он просто подросток. Он может не всё знать и не всё понимать. Но, он прав: этого могло бы и не быть. Дерьмо, так или иначе, случается со всеми. Со мной же приключилось даже не дерьмо, а целая предраковая мелена.       Когда он бежал от преследования властями, кроме известной тройки из Аристотеля, Розалии и Жуана там были ещё дети — такие же эсперы. Португалия, почему-то, вела неоправданно жестокую политику учёта несовершеннолетних эсперов. Крайне опасных, по их мнению, ожидала специальная школа. На деле же — пожизненное заключение в ужасных условиях, близких к карцерной среде авторитарной страны. Аристотель, совершая с друзьями столь дерзкий для местной истории групповой побег, делал тоннель в крайне неблагоприятном для этого месте. Просто, чтобы спастись. Он был мал и неопытен. Времени искать лучшей точки для бегства не было, пользовался, чем было. Выжили лишь трое. Остальные умирали под завалами сутки. С тех пор он с предельной осторожностью пользуется способностью. Плохой опыт научил его, что обладать даром — не равняется быть всемогущим, бессмертным и непобедимым. Опыт ожесточил его нутро, оставив лишь обманную оболочку. Он громко называл меня матерью, но не бросался с головой в доверие, как с этим однажды ошиблась я, опьяняясь первой-лучшей заботой.       — Эй, Оба-сан, о чём задумались? Вы уже несколько минут пялитесь в одну точку и кряхтите, будто подавились. А-а-а-а! — вдруг, суживает глаза, гаденько улыбаясь. — Я понял. Love me tender, — напевает. — Всё ясно. Господи, да найдёте себе нового, более исправного деда. Сколько этому жить осталось… шестьдесят уже есть? — улыбается через каждое слово. Отвечаю, что сорок. Ари-чан забавный. — А вот я знаю, как эффективно порадовать женщину, — загадочно произносит и снимает с плеча рюкзак, активно роясь в нём. Вздымаю бровь. — Вот. Украл вам пиздец какой дорогой худак, чтоб вы не замёрзли от предстоящей бедности. Пока будете подыскивать себе миллионера, буду вас содержать на деньги гринго. Брендовый и краденый, таких всего три в мире. — Достаёт чёрное оверсайз худи с огромным капюшоном, протягивая его мне. На лицевой части огромная надпись бренда. Ткань плотная, мягкая, очень приятная. — А если серьёзно, нам нужно выбираться. То, что происходит там, — указывает головой на потолок, — может закончиться плачевно без помощи многих нам знакомых эсперов. Вы очень нужны. Ваш отец… мы решили… — Аристотель как-то странно осекается, прикусывая в моменте губу. Считываю попытку скрыть, либо же — попросту не хочет говорить. — Не важно. Всё, не важно, я всё сказал… — Остальную его речь я не совсем могу разобрать. Перешёл на португальский. Знакомыми оказываются лишь слова, похожие на латинские. Он, в общем, матерился.       — Кто мы, Ари? Ты сказал, что мы решили.       — Я. Это я, — показывает пальцем на себя. — Я решил. Не так выразился. Плохой японский. Сейчас я вам всё быстро расскажу.       Частично я знала это от Ринтаро, фрагментарно — от сплетен, что витали здесь между членами мафии и другим персоналом. Но поверила только сейчас. Отец, — не до конца понимаю, как мне его называть, — получается, организовывает нечто вроде Четвёртой Мировой. Прекрасно. Точнее, ужасно! Это же надо было так напиться! Какого чёрта?! Если серьёзно, отца нужно было активно лечить от ПТСР, который он заработал на войне и во всех своих последующих, выдающихся битвах. Теперь же это огромная, буквально, капитальная проблема всемирного масштаба. В голове не укладывается. Я не могу осязать это. Возможно, весь шок съедают бензодиазепиновые препараты во мне, но факт в том, что у героя человечества вдруг оторвались спусковые скобы, и теперь это проблема, возведённая в абсолют.       «Он испортил тебе жизнь, Анзу, лучше убей его, придави, как жука-вредителя».       «Он назвал тебя Анной и хотел, чтобы ты выжила».       Очи Фукучи. Непобедимый лидер «Ищеек». Способность — «Танец Льва». Оружие — Амегодзен. Имеются проблемы с алкоголем, а также — с некоим подобием на раздвоение личности, к счастью, не таким отбитым, как у дочери. Цель — свержение глав государств путём насилия в миссии полностью искоренить великое множество потенциальных будущих войн.       Мотаю головой. Утопия. Невозможно избежать войн, пока на планете живут люди. Если человечество колонизирует Марс — там тоже будут войны. Люди всюду таскают за собой баталии, они не умеют жить без них. Фукучи же не имел права решать за всех, какой бы возвышенной не была его идея. Он бы мог повести себя иначе, он бы… мог поговорить со мной? А зачем ему я? Мой отец он лишь номинально. Тем временем, Аристотель стоически ожидает, пока я приду в себя.       — Я… теряюсь в чувствах. В голове не укладывается, подожди… — смотрю в пол, массируя виски. — Ты предлагаешь, — говорю размеренно, доставая поочерёдно слова из головы, будто они для меня сейчас все в новинку, — попытаться поговорить с ним, как дочь с отцом? Я, конечно, могу. Только вот он меня знать не знает. Скажем, мне кажется, ему на меня вообще плевать. К тому же, полагаю, он ещё и не в себе. Но, хорошо. Я попробую. Один раз живём. Дай только переварить информацию, Ари, — рассуждаю, параллельно натягивая худи поверх туники, не вытягивая из-под неё волосы. Говорить об отце в таком роде ощущается довольно странным жизненным событием, таким же, как и называть его папой. — Папа, папа, — пробую на вкус это слово. Ари-чан спрашивает, что такое. Я отмахиваюсь. Помимо этого, меня смущает ещё и другое: Мори не хотел, чтобы мне были известны подробности. И, если бы не Аристотель, я бы не узнала правды. Не узнала также и того, что агентство, как обычно, влипло по самые чёртовы помидоры.       — Кстати, ещё о вашем агентстве, Оба-сан. Со мной связался какой-то умник с ярко выраженным аутизмом. — Сразу ставлю несколько своих виниров на то, что это был Рампо. — Представился вашим хорошим другом и, цитирую, лучшим в мире детективом. После этого объяснил, что вам ни в коем случае нельзя оставаться в Портовой мафии, хоть мнения членов агентства и отличались от его личного. Я сначала не поверил, ибо он воодушевлялся, якобы, сила дедукции, бла-бла, а я сам едва это слово в словаре нашёл, не понимал. Не все японские слова знаю… ну, не такие сложные, как дедукция. — Рампо. Эдогава. Без вариантов. — Короче, — продолжает Аристотель, осторожно выглядывая из укрытия, дабы оценить обстановку, — я про это рассказал начальнику. Фрэнсис, оказывается, всё знал, долбанный гринго, что вы здесь, чтоб его, но ни черта не говорил, тупой американец. Не его проблемы, говорит. А вообще, у нас нет времени. Вот вообще нет. Было где-то час назад, — кривится, смотря на наручные часы, которые, судя по их внушительному виду, были подарены самим Фицджеральдом. Ну, или украдены Аристотелем. — А, я же не рассказал! До этого всего минут сорок сидел на толчке и проходил уровень. Вы знаете, у меня после энергетиков прорывает дно и-и…       Вскрикиваю, хватая Аристотеля за голову, физически ощущая над ним рассечение воздуха. Инстинктивно впихиваю его лицо себе в грудь, крепко-накрепко прижимая руками. Чувствую сильнейший запах жжёных волос. «И». Это могло быть последним в его жизни словом. Спустя одну только секунду всё утихает. Становится таким, каким было «до». Наверное. Чёртова одна секунда, за которую над ним пролетела пуля. В миллиметре. Обожгла волосы. Поднимаю голову настолько медленно, будто от этого зависит его жизнь, но, не слышу дыхания. Даже сопения. Готова потерять сознание от осознания того, что… нет. На груди мокреет тёплым ткань. Все мои мышцы напряжены. Воздуха становится в разы меньше. Перед глазами багровеют углы, пока до меня не доходит.       Я настолько крепко вжала бедного парня себе в грудь, спасая от выстрела, что он мог умереть не от пули, а от банального удушья! И будто весь груз человеческих грехов ниспадает с моей души прозрачным розовым шифоном. Толкаю ржущего малолетку с опаленными волосами. Выдыхаю с невыразимым облегчением, всё ещё ощущая дрожь в конечностях. В моих лёгких будто повесили звонок, за который кто-то безутешно дёргает.       — Прости, — растерянно извиняюсь. На моём худи слюна. Он точно не был готов к этому. — Извини, это первое, что сообразила.       — Всё правильно, Оба-сан, ничего, — размашисто вытирает мокрый рот рукавом. Несколько секунд он и вправду не мог дышать. — Зато набрался опыта.       Несколько секунд. Просто, дыши, Анзу. Мальчик — максималист.       — Опыта?! — выхожу из себя. — Какого, нахрен, опыта? Опыта свинца во лбу? Ты едва жив остался, умник! Какого чёрта ты вообще выглядывал каждые две секунды?       — Кто бы говорил, Оба-сан! У меня ОКР! А ещё, помимо него, вопросы к вашему дерьмоопыту! Из-за которого я провожу самый сомнительный досуг в своей жизни!       — Я тебя сектантам продам, как только мы выйдем отсюда, ты меня хорошо понял? Словами разбрасываться не буду. За холку выброшу на порог монастыря.       Мы сверлим друг друга осуждающими взглядами, после чего он просто прыскает со смеху. Закатываю глаза. Хочу его выбросить в урну вверх ногами, но приходится пальпировать ушиб на лодыжке. Бежать без обуви будет проблематично.       — Да успокойтесь. Я специально так сделал, чтобы проверить, как именно эти слепни стреляют.       — И? Классно проверил?       — Я проигнорирую это замечание в вашем тоне. — Выдерживает паузу. Продолжает, откашливаясь для галочки того, что я не права: — Стреляют на запугивание. Иначе вы бы уже рыдали над моим молодым мускулистым телом в самом прайме. Им попасть совсем не трудно, но, по какой-то причине, они мажут. — Он высматривает ещё что-то, а у меня автоматически останавливается сердце. Мне точно нельзя иметь своих детей, иначе с ума сойду от тревожности. — Всё чисто, можно выдвигаться. Если успеем, в дальнем секторе должно быть то самое хорошее место. Там я и использую свою «Метафизику». — Название его способности.       — Я, кстати, вспомнила, — почёсываю подбородок. — Насколько мне известно, то там — тупик. Что, если почва тоже окажется неподходящей? Думал об этом? Нужен запасной план.       — У меня никогда не бывает ни запасных планов, ни основных, Оба-сан, делаю всё только с первого раза. В общем, обращайтесь, донна сеньора, результат гарантирован, каким бы он ни был. — Отдаёт честь. Философия его жизни проста: неудача — тоже результат. Не вселяет оптимизма, если честно. — Вашу ручку? — После чего шёпотом добавляет: — У нас всё получится. Здесь сдохнуть у меня нет желания. Я предпочитаю умереть на Майорке в кругу рыдающих внуков, оставшихся без наследства, потому что их дедуля всё истратил на фигуристых перезрелых мулаток.       Мотаю головой, отгоняя мысли. Слишком много лишних красок, ещё и мулатки. Какие к чёрту перезревшие мулатки в его возрасте?       — Не путай меня. Вернёмся к плану. Если всё окажется ловушкой, то ты, Аристотель, сделаешь кратчайший тоннель вниз. Да, это прибавит нам работы, но мы останемся живы и выиграем время. Там есть ещё один, нижний уровень. Обвал с высокой точностью произойдёт, да, но мы успеем, если всё сделаем быстро: расстояние совсем небольшое. Вертикальные нижние скважины не такие опасные. Ты сможешь. Это наш план «Б». Назовём его дерьмопланом «Б».       Мелкий подбадривающе кивает, сжимая мою ладонь в своей на знак добровольного послушания. Мы срываемся с места, перебегая из стороны в сторону. Уклоняемся от автоматных очередей, летящих со свистом над нашими головами. Пули сыпят на головы пыль, и опять ни черта не видно, опять этот серо-красный хаос. По нам работает как минимум пара снайперов. Судя по траектории, все предположения Аристотеля оказались верны: они не целятся на поражение, а лишь запугивают. Но, зачем запугивать меня? Я, теоретически, для них всё ещё супруга босса, знаю всё о траектории стрельбы. Тянут время? Психологически склоняют сдаться? Ловушка? Тем не менее, аки чёртова мамочка, прикрываю мелкому голову, якобы это спасёт его от шальной пули.       — Оба-сан! — кричит через весь шум, не убавляя скорости. — Если попытаетесь воспользоваться способностью, у нас получится пробраться через любую почву, даже самую дерьмовую. Мы сможем отрезать мафии пути, по которым нас выследят. Слушайте внимательно. Я буду создавать сеть тоннелей, а вы укреплять и закрывать за собой способностью. Мы с вами — идеальная команда. Наши способности созданы друг для друга, понимаете? Это повысит шансы почти на все сто.       — А как ты тогда попал сюда, если не тоннелями? — И откуда он знает про мою способность?       — Да пришлось соблазнить одну мамочку.       — Что?!       — Я внедрялся к ней в доверие целых два дня ради вас. Она была даже готова меня усыновить. Я вспомнил, что лил вам в уши этот старый идиот, и делал всё с точностью до последнего слова. Сработало, как мои новые часы. Она оказалась любительницей помладше. Я соврал, что мне скоро восемнадцать, и всё почти законно, мол, мы можем подождать, у меня не чешется. А уж если и зачешется, то я мальчик с руками. Кстати, про руки. Классные? — Хвастается часами. — Подарок мистера гринго. Он сказал, что покажет мне Статую Свободы.       — У меня нет слов, Ари! — Перезрелыми мулатками это всё не закончится, у мальчика воистину ювелирный интерес. — Но, Ари-чан, я это, ну… пока что не владею своей способностью…       — Верю, мама-сан! Верю! — не даёт договорить. — А теперь, раз-два, ложись!       Не успеваю даже рта открыть, чтобы спросить, что, нахрен, сейчас произошло. Ныряю на пол вслед за Аристотелем, закрывая руками голову. Как утихает, осматриваюсь. По центру стены, у которой мы сейчас лежим, виднеется опрятная, чуть ли не щепетильная дыра от пули. Мелкая-мелкая, как серо-чёрный след от сигареты. В моих глазах — белые и красные вспышки адреналина. Это какой-то ад. Мелкий своими туалетными трюками переманил всю охрану в один конец базы. Именно поэтому перед нами пролегает пустая дорога. Зато, чёрт возьми, позади — либо очереди из пуль, либо того хуже. Попади такая в голову — тебе конец с секундным привкусом железа во рту. Даже если они и не стреляют, пока что, на поражение, пуля может вполне себе срикошетить.       — Вы в порядке, мама-сан? — Аристотель охапкой затягивает меня за выступ с трубами. Подтягиваю ноги. Щиколотка сильно опухла.       — Что-то мне нехорошо. — И не от физической боли.       Пульсация мёртвой тишины проникает в мой мозг флаттером. Она его разрывает. Все её децибелы, размеренные шаги где-то вне, где-то за удавливают горло. Испытываю вновь, как холодные длинные пальцы лишают воздуха, хруст за хрустом. Прислоняю Ари к себе, обнимаю за плечи, словно маленького, беспомощного ребёнка. Почему холод пробирает кости? Мы ведь прошли большую часть пути. Мы ведь… старались.       — А-анзу-чан, — приторно сладко разносится поодаль, откуда я и слышала эти шаги, — ну для чего это всё? Ты разве не наигралась в семью? Наши дочки-матери пришлись мне по вкусу, знаешь ли, заканчивать игру в самом её разгаре… берёт досада. За горло душит. — Судя по шуршанию, он оттягивает галстук. Именно этот голос я боялась услышать больше всех на свете именно сейчас. Слышу звук затвора, сразу после него — писк летящей пули. Инстинктивно вжимаюсь в себя. Он, чёртов псих, долго не собирается с мыслями. Совсем немного выглядываю из-за большущего расширительного бака, дабы получше видеть, мать его, Мори. Он привычно собран, в костюме, пальто, волосы подобраны, настроение — психопатическое, ибо глаза, столь одержимые, блестят, словно покрыты лаком, и не моргают. Разводит руками. — Я думал, мы пытались спасти нашу безмерную, но такую безнадёжную любовь. А ты не даёшься, постоянно от меня убегаешь, словно я злой тиран. Как, по-твоему, моя драгоценная, я должен вести себя? Уже сам не знаю. — Пожимает плечами, широкими из-за накинутого пальто. Крепко держит вальтер, акцентирующий белые перчатки и тонкое запястье, выглядывающее из-под рукава. — Любой мужчина на моём месте устал бы закрывать глаза. Посылать своих людей за тобой? Опять? — мотает головой. — Нет, мне уже даже как-то стыдно, что не могу совладать со своей женщиной. Быть может, если я прострелю тебе ножку, мы сможем подольше побыть вместе? А если ещё добавим ручку — то ты будешь более сговорчивой. Пока что даю возможность остаться целыми и невредимыми вместе со своим маленьким компаньоном. Аристотель, верно? В таком случае я его не трону, даю слово. Твой щенок останется в безопасности, а затем последует туда, откуда прибыл. Он ведь теперь в Гильдии, я прав? А вообще… Анзу-чан, поражаюсь твоей доверчивости. Ты не думала, что твой маленький защитник — тёмная лошадка?       — Он блефует, Оба-сан, — горячо возражает Ари. — Не слушайте, пожалуйста, нам надо валить отсюда как можно скорее. Любыми способами. — Он лихорадочно перебирает глазами по всем возможным путям, держась руками за трубы, что нас закрывают. Для таких случаев нужен план «С», а у нас едва «Б» появился. — Анзу-сама! — называет меня по имени, пытаясь докричаться.       — Я думаю, стой. — Чувствую, как шестерёнки механизма вращаются вспять. Мори мы не потянем. — Сейчас сможет убежать только один из нас, ибо второй прикроет. Беги, Ари-чан, — шепчу, не сводя глаз с Мори. — Я его отвлеку. Ты сделал, что мог. Спасибо. А теперь уходи. Я догоню. Обязательно догоню. Мы просто разделимся на время, хорошо?       — Я вас не оставлю! Н-нет!       — Да ты псих, Мори! Какого чёрта? — Выглядываю ещё больше. В таком положении мне можно отстрелить к чёрту голову. Ринтаро с театральным дружелюбием машет мне рукой с вальтером.       — Имею такой же вопрос к тебе, любовь моя. Влюблённые часто совершают безумные поступки, а я крайне влюблён. По мне, разве, не видно? Люблю смотреть на твоё лицо, Анзу-чан. Оно идеально, как и всё остальное в тебе. Особенно, когда ты такая разгневанная. Напомни, чтобы я поставил тебе памятник при жизни.       — Кончай прикалываться, Ринтаро. Я просто хочу уйти. Ты меня в заложниках держишь, что ли?       — Ожидал от тебя чего-то подобного, Анзу. Не терпится поиграть с папочкой? Тогда, убегай, милая, а я буду догонять. Если словлю, буду делать всё, что захочу. Скорее всего, тебе не понравится, потому что стоп-слов больше не будет. Правила устанавливает победитель.       — Ты стрелял в нас!       — Я? Стрелял? Не может быть, что за вздор, — абсолютно, точно, полностью и со всей фальшей сокрушается. — Выстрел засчитывается, если производится на поражение, милая. Ты же не думаешь, что я могу спустить на тебя курок? — После чего следует безусловно прицельный выстрел. — Мимо! — восклицает с самоуверенной радостью, поднимая руки. — Вот видишь, Анзу-чан, если бы хотел — я бы попал. Не так чтобы совсем плохо владею оружием, знаешь ли… а теперь, твоя очередь. Назови хоть одну вразумительную причину, почему ты так рвёшься от меня сбежать? Я перестал привлекать тебя как мужчина? Чем-то обделил? Обидел? У нас разная половая конституция? Тебе нужно больше денег? Больше заботы? Хочешь, заведём собачку?       — Оба-сан, клянусь, я когда-нибудь его закопаю, — цедит сквозь зубы Аристотель.       — Не паникуй, — говорю я Ари, затем обращаюсь, непосредственно, к Мори, сидя спиной, но, развернув шею к нему: — Давай поговорим как взрослые люди.       — Прошу.       — Я не разделяю твоих взглядов. Извини. То, что было — было ошибкой. Как всё ещё действующий член агентства, я обязана помочь детективам. Я бы сделала это раньше, не овладей мною Анна. Дай нам выйти отсюда. Там мой отец с ума сходит, Ринтаро, я не могу стоять в стороне. — Ари смотрит на меня, как на идиотку. На что я горазда? Способностью пользоваться не умею. Да и он сам может только тоннели проделывать и воровать. Но, несмотря на это, есть много других способов принести пользу.       — Как только встала на ножки — так сразу убегать. Что за женщина. Это неправильный ответ, солнышко. — Вздыхает, стирая с лица былую насмешливость. — Я начинаю злиться. Ты же не хочешь этого? Ты же не хочешь, чтобы я по-настоящему разозлился, да? Не хочешь? Полагаю, не хочешь. И я вот тоже не хочу. Мне бы очень не хотелось злиться, Анзу.       — Да ты что? А то что, Ринтаро? — с вызовом вопрошаю. Выравниваюсь во весь рост, выходя из укрытия. Мелкий не успевает меня остановить. Его рука хватает воздух. Вижу перед собой Ринтаро, светящегося улыбкой на расстоянии свыше десяти метров. — Что ты сделаешь? Пристрелишь меня? Пойдёшь на это? Давай же, Ринтаро! Я жду! Выстрели в меня. Ну же! А? Не можешь? Ты только языком чесать можешь, слышишь? Ты не выстрелишь, понимаешь? Ты нихрена не выстрелишь.       Ринтаро тихо смеётся, прислоняя ребро дула ко лбу. Вытирает им выступивший пот. Вижу его хитрую ухмылку и безупречные, но такие безжалостные зубы. Он — это долбаная акула в мире эсперов.       — Я плохо слышу, Анзу-чан, — стучит пальцем по ушной раковине. — Возраст, увы, берёт своё. Будь добра, подойди поближе и прошепчи мне это на ушко ещё раз.       — А ты догони. — Во всю начинаю резвиться. Прокурчиваюсь вокруг себя, словно в танце, завершая сиё пируэтом. Он улыбается, похлопывая в ладонь ребром вальтера. — Давай же, милый. Потренируйся. Чего стоишь? Колени болят на погоду? Как давно ты проходил полный чек-ап организма? После сорока нужно каждый год делать колоноскопию.       — Довольно шуток, Анзу. Я всерьёз.       — Нет, не довольно шуток, Ринтаро.       — Как скажешь. Будет по-твоему. — Преспокойно пожимает плечами.       Ничего не понимаю. Обращаю рассеянный взгляд на тёмную фигуру Мори. Неожиданно моё сердце начинает дёргаться, словно его держат в руках, а после — пытаются вырвать. Кровь бросается венами. Боль, режущая, пульсирующая концентрируется куском раскалённого железа в правой бочине. Только после этого звук выстрела запоздало оседает в ушах известняком. Напрягаю желудок, поднимая его выше к рёбрам с помощью мышц, которые сводит судорогой. Медленно опускаю немигающие глаза. По ногам прямыми линиями стекает кровь. Дотрагиваюсь до мокрого, мягкого и горячего нечто колотящейся рукой. Там… выбоина. Аристотель хватает меня, тянет на себя, прямо на пол, в то же укрытие за трубами и баком. Он ругается на своём языке, в его глазах — чудовищный испуг. Дышу судорожно, конвульсивно хватая ртом воздух. Пятно становится больше, расплывается по белой тунике багровыми водянистыми разводами. Зажимаю рану ладонью, кусаю губу, рычу с закрытым ртом, через зубы сочится не то слюна, не то пена. Рану срочно нужно заткнуть. Буквально, засунуть в дырку кусок ткани. Откидываю голову назад, кусая себя за руку, дабы одной болью унять кровавую мешанину и раскалённое жжение в боку.       — Ари-чан, — через силу и боль, пока мозг функционирует и я в сознании, — оторви от чего-то кусок ткани. Быстро! — Я сжимаю и разжимаю кулак, раня себя ногтями. Ничего не помогает. Ничего, нахрен, и не поможет.       — Анзу-чан, ещё не передумала? Я знаю, как тебе помочь.       — Ты думаешь, — надрывно кричу, держась за бок, из которого с каждым словом выливается больше и больше крови, — что после такого я что-то для тебя сделаю? Что, блять? Что я буду что-то чувствовать? Что я забуду? Прощу тебя? — Да, он выстрелил. Он взял и прострелил мне чёртово брюхо. Спокойно, уравновешенно нажал на курок. БАМ.       — Мне плевать, если честно, простишь ты меня или нет. Я взял три обоймы. Осталось две. Продолжим играть, или скажешь стоп-игра?       — Пошёл к чёрту! — Эта боль заедает в голове. Она — везде. Поднимается к груди, шипованой тростью вбивается мне в голову. Хочу виски. Хочу залить эту дыру цементом.       — Что-что? Ты сказала, что любишь меня? Как мило, Анзу-чан, моя дорогая, ещё и после такого. А ты знаешь, чем отличается влюблённость от любви? — Он неторопливо движется в нашу сторону. Слышу, насколько медленны его металлические шаги, насколько выверены по времени, что можно обезуметь. Не могу думать ни о чём, кроме боли. Аристотель протягивает кусок ткани со своей футболки. Сжимаю зубы, натягивая мышцы шеи, напрягая нёбо, упирая в дёсны язык. Приступаю к ранению: заткнуть тканью и перевязать. — На стадии влюблённости активно выделяются глюкокортикоиды. Это у нас пролактин, адреналин, норадреналин, а также — кортизол, — как ни в чём не бывало перечисляет. — Но, до чего интересно, что в этот момент миндалевидное тело в мозгу кричит нам — убегай! А мы его не слушаем. Человек разумный, но глупый, по своей сути. Мы заняты эмоциональными качелями, громкими ссорами и, если получится, маниакальным сексом примирения. А что происходит потом? Если любовь до гроба не прошла через две недели и продолжается, как у нас с тобой, целую декаду, то вырабатываются такие гормоны, как окситоцин и вазопрессин. Что они делают с нами? Они заставляют оберегать и заботиться о партнёре, что я сейчас и делаю, Анзу-чан. Из двух зол выбираю меньшее. Ты можешь сбежать, как бы я тебя не запирал. Научилась за столько лет, согласен. Но вряд ли сделаешь это с дыркой в животе. Давай, Анзу-чан, не делай глупостей. Кровь, увы, не бесконечна. Ты не сможешь истекать ею долго.       Аристотель смотрит на меня огромными глазами-блюдцами, пока рваной тканью затыкаю дыру в животе. Он весь дрожит, держит меня за плечи, смотрит на это месиво сущего бурлящего красного. Выдыхаю воздух, надрываю связки. Все вены на шее вздулись. Я уже ничего не соображаю. Попытаюсь найти обезбол и зашить рану. Как долго Мори собирается меня кошмарить? Что будет с Ари? Я не хочу, господи, не хочу быть использованной им на задворках мафии, не хочу быть забытой, оставленной, не хочу, не хочу, не хочу.       — Пришло время дерьмоплана, Ари. Не мотай головой, это крайняя необходимость. Делай тоннель отсюда на нижний этаж, прямо под нами. Сейчас же. У нас будет несколько секунд до обвала. Теоретически, нас выбросит в помещение, а не в землю. Ари-чан. Слушай меня и не медли.       Проваливаюсь спиной назад и падаю, как мешок с рисом по ступеням, одним боком, вторым. Рана разрывается. Сплёвываю землю вместе с желчью, оказываясь выброшенной на пол осветлённого помещения. Стою на четвереньках, придерживая живот. Пол расплывается, то сходится, то расходится, множится. Тошнит. Получилось. Но, почва и правда не годится: всё обвалилось за нашими спинами. Меня дёргает, словно в предшествующей агонии. Холодно. Вокруг неразбериха: бронированные плиты отрываются, вентильные головки шипят, разрываясь, кабеля рвутся, портативные станции разлагаются на атомы. Это начинается. Анны нет. Я. Это всё делаю я, я не контролирую.       Обрезки бронированных сплавов ударяются об землю. Убеждаю рыдающего Аристотеля искать выход одному.

***

      Тащусь куда-то, ничего не видя перед собой, кроме жёлто-зелёного страха, держусь за живот, за стены, оставляю разводы крови, кровянистые отпечатки рук, падаю на пол, подскальзываясь голыми ступнями, реву, ползу, ставлю руку на лужу собственной крови, подскальзываясь ещё, и ещё, и ещё, падаю на щеку, рассекаю её, зрение сужается по краям, всё отдаляется, становится недосягаемым, как бы я не ползла, как бы не напрягала руки, стирая их в кровь. Не уверена, что из глаз текут слёзы. Для слёз консистенция слишком вязкая. Кажется, это всё.       — Из двух зол, Анзу-чан. — Слишком резко поворачиваюсь в пояснице, реагируя на звук. Половину моего тела сводит судорогой. Нижняя губа дрожит, по ней вытекает линия красного, будто я выпила сок и решила внезапно выпустить его изо рта. — Вот я и нашёл тебя, пропажа. — Он опускается передо мной на корточки, свешивая с ноги пистолет настолько просто, насколько возможно. Тёмная фигура расплывается, как блики в воде. Как туман, что заволакивает поле рано утром. Теперь уже по-настоящему плачу. Холодное касается прямо под моим подбородком, теплеет, теплеет ещё больше. Это дуло. — Всё это время ты не контролировала себя, Анзу-чан, даже будучи не в сознании. Ты не помнишь этого, конечно же. Мне очень жаль, моя девочка, что всё так получилось. Тебе нужно отдохнуть.