Сломанный дом

      Настоящее время. Секретная база Портовой мафии       — Ваше состояние стабильно, — довольно сухо произносит медсестра, краем глаза наблюдая за тем, как медики возятся с аппаратом жизнеобеспечения, чтобы его отсюда убрать. За ненадобностью. — Стабильно, м-м… — взвешивает, забавно двигая челюстью в стороны, — без динамики. Иммунная система слаба, — медсистрински жевано перечисляет, — кости, органы — тоже, свёртываемость крови хромает, но, уже не всё так критично. И тем хорошо. — Она настороженно, как пантера, выжидает, дабы все отсюда ретировались. — В целом, положение радует, но лечение нужно, так или иначе, продолжить, — говорит, но исподлобья акцентирует: — Такое чувство, будто вы вообще не отдыхаете, а траншеи копаете. Откуда столько синяков? Кто вас, простите, покусал?       В неловкости растираю заднюю сторону шеи, не имея ничего достойного ей в ответ. Да, мою траншею копают ржавым, но весьма ещё рабочим экскаватором. Каждый день. Будто и так не понятно.       После последнего приступа — неопровержимыми словами Ринтаро — диссоциативного расстройства идентичности, которое все обиходно прозвали «Анной», ко мне начали возвращаться некоторые «её» воспоминания, о которых я желала бы и вовсе не знать. Разные мысли приходили в голову, пока я лежала здесь без сил: места, где она была, вещи, которые делала, размышления, которые вела. Кому по праву принадлежит это тело? Логичнее ли сдаться? Оставить это всё и, наконец, отдохнуть? Выдохнуть? Сдохнуть? Не проживать чужую жизнь? Одни и те же вопросы терзают меня. Я смотрю сквозь собственные ладони и не чувствую в них ничего; они кажутся чужими и безвольными моим желаниям со всеми их прихотями. Поднимаю глаза обратно на медсестру. Она внимательно провожает сосредоточенным взглядом коллег, запирая за ними дверь, как только те уходят. Поворачивается ко мне лицом, с настойчивым вызовом скрещивая руки. Она, очевидно, не шибко довольна своей ролью. Виновато поджимаю губы. Имею ведь за собой маленький грешок.       — Так что тебе ещё удалось узнать? — совершенно буднично задаю вопрос, считывая её внезапную ажитацию.       — Как сказать… а вы под стать своему супругу, госпожа Мори, — говорит ехидно, акцентируя, как это все любят делать, на моей несомненной принадлежности к Мори Огаю. — Сначала я удивилась, когда вас привели сюда и поставили перед фактом, что вот, это — жена самого босса. Такая тихая, слабая, на первый взгляд, даже милая, но теперь… теперь я понимаю, что вы напрочь… — Она хотела сказать «безумная»? Мне очень жаль.       — Для начала, спасибо, что пошла навстречу, — говорю ей вместо извинений за прямую директиву на пособничество, игнорируя неудавшийся комплимент. — Я очень это ценю. Так что там?       Благодаря отрывочным, довольно унизительным воспоминаниям Анны мне удалось найти способ — из её, конечно же, арсенала, — склонить медсестру к сотрудничеству, прибегнув к не самым гуманным методам общения — к запугиваниям, практически — низкобюджетным пыткам сподручными средствами. Видит Бог, я не хотела этого, но — пришлось. Анна бы вовсе её убила, а я лишь да только блефовала. Медсестре ничего за это не будет по причинам, которые я обдумаю и взвешу позже.       Но с каких пор в моих мыслях поселился Бог? И можно ли сказать, что я начинаю перенимать черты второй личности? Синтез ведь может запустить процесс безвозвратного, привести к настоящему сумасшествию. Тогда я точно ничего не смогу сделать. Тогда меня — Анзу — не станет. Я забуду себя. Просто — забудусь.       Медсестра без особого радушия набирает в лёгкие больше воздуха, выдыхая вместе со словами следующее:       — Выйти отсюда без прямого разрешения босса, если вы не член исполнительного комитета, невозможно. Никаких карточек, ключей, исключений, даже для супруги. Вообще касаемо вас есть особые указания. Но, предупреждаю, вам они могут не понравиться. Мне назвать их?       Правдоподобно. Касаемо меня у Мори всегда есть особые указания, что бы не происходило. Иногда мне казалось, что он завёл меня в качестве экзотического зверька, дабы развеять скуку, сыскать приключений на рассвете старости и держать в форме себя и свой чёртов член.       — Конечно, называй, — удивляюсь тому, что она ещё спрашивает.       — Вы в этом уверены? Есть вещи…       — Начинаешь раздражать, — нелюбезно её перебиваю, умеренно повышая голос. Ненавижу быть грубой, ведь это не я, это не моё, но сейчас необходимо. — Пожалуйста, извини, но это всё очень важно для меня.       — Ладно, хорошо, дело ваше. — Разводит руками. Я её пытала, а она ещё и боится ранить мои чувства? Это как вообще? — Босс приказал охране, цитирую, произвести огонь на подавление по цели, в случае её попытки к бегству.       …       Ещё раз. Что произвести? Так, стоп… это серьёзное заявление. Произвести огонь на подавление по цели?       — Мне нужна минутка для размышлений, — быстро проговариваю, в откровенной досаде крепко-накрепко скрещивая руки.       Военным языком Мори это означает огневое воздействие на меня в целях кратковременного лишения боеспособности, затруднения видимости боя и дезорганизации координации моего управления собой как противника. Человеческим слогом — он дал официальное разрешение прострелить мне ногу, руку, или что-то ещё по мелочи, дабы я не могла и подумать о том, чтоб доползти до желаемого выхода и измазать своей кровью вымытые начисто полы базы.       Подавление по цели. Цель — я. В случае бегства. Подавить.       — Что ж, — через усилие и долгий, тяжёлый выдох протягиваю, не разнимая скрещенных рук, а наоборот — ещё пуще их стискивая. — Не то, чтобы приятно, но могло быть и хуже. — А что, собственно, хуже? Он ещё не приводил в действие этот свой «якобы» план. Я в точности не знаю, запугивает он этим или нет.       — Это ещё не всё.       — Как? — Удивление сменяется саркасичностью. Был бы в моей руке карандаш — я бы его сломала. Дыхание становится неровным, я чувствую собственный пульс и прилив крови к голове. Свет в комнате кажется ярче обычного. Что ещё?       — Крайняя мера при изменении вашей личности и переходе на нам неизвестную способность.       — И-и?.. — всё жду ответа, теряя какое-либо терпение. Какого чёрта она тянет резину? Ну? — Уточни, пожалуйста, мне кажется, ты не договорила.       — Ликвидация.       Ликвидация.       Ликвидация. Ликвидировать. Устранить.       Всё это означает одно — убить.       — Ликвидация, значит, — больше про себя протягиваю, задумываясь. Уголок губы дёргается сам по себе. Что-то мне нехорошо. Медсестра протягивает стакан воды. Делаю жадный глоток резким потоком холода по горлу. Отрезвляет.       Вот же урод, а? То есть, он готов взять и убить меня, если я воспользуюсь способностью? Что?! Это всё серьёзно? Да нет, быть такого не может. Выглядит больше как блеф, нежели правда. Отказываюсь в это верить. Да ну. Нет. Кроме шуток. После всего, что было? После всего этого он устранит меня как какую-то мешающую единицу, чтобы способность точно не досталась никому, если уж она и ему не светит? А?       Что ему мешает просто меня закрыть и держать в вегетативном состоянии под депрессантами, а использовать лишь в нужные моменты, когда, предположим, понадобится какой-то крупный разрушительный теракт или подавление врага в значительном радиусе действия? Что-то медсестра темнит, но лицо её ничего мне не показывает.       Много лет назад, скажем, после того, как он предложил мне выйти за него… да, тогда он не был ни на йоту искренним, преследовал долгосрочные корыстные цели, я читала его хорошо уже тогда, но, он точно был честен в одном. В том, что не мог контролировать. В следующем: у нас не было привычной всем физической близости довольно долгое время даже после женитьбы. Редкими ночами, когда он снисходил, вспоминая о моём существовании, и мы просто спали вместе, как настоящая пара, я чувствовала, как он припадает ко мне всем телом. Я ощущала его твёрдый живот, совсем тихое сопение и то, как он тепло утыкается носом мне в шею. Можно было ли это соврать? Теоретически, да, но не в случае, когда сон крепок. Хотя, всё это было давно и казалось лишь выдуманной мною фантазией. Таких нежных, спокойных и трепетных моментов можно сосчитать на пальцах одной руки, но они были, существовали, и их не вернуть, как бы этого не хотелось.       — Он так и сказал? Слово в слово? Или ты что-то не договариваешь? Говори всё, пожалуйста, не умалчивай. Это серьёзное заявление, что он планирует убить меня. — Да, я едва сдерживаю эту плаксивую истеричность в голосе. Стараюсь звучать твёрдо, но поспешность и хаотичность меня выдают с головой.       — Вам будет неприятно. — Она уклончиво мотает головой.       — Да говори, чёрт, просто говори! — Ещё немного и я точно выйду из себя. — Ну почему, почему, я же просила сразу всё говорить! Не молчать! Не увиливать! Это так сложно, скажи мне?       — Когда босс отдавал эти указания, то-о… в общем, это звучало как сухой, безапелляционный приказ устранить потенциального врага, а не… а не сдержать способность… своей женщины? Вы ведь по правде супруги или я что-то путаю? Мне очень жаль, Анзу. — Она делает шаг, дабы похлопать меня по плечу, но я вытягиваю руку, отдавая все силы на то, чтобы мои глаза не стали перед ней двумя блюдцами, добротно наполненными водой.       — Ладно, хорошо, я это всё поняла. Всё же, не думаю, что он серьёзно настроен. — Отмахиваюсь. — Ты забыла ещё кое-что. — Всем своим видом симулирую абсолютное равнодушие к ситуации, потирая виски, чтоб унять прострелы болей в голове. Как можно сильнее стискиваю зубы, едва слышно скрипя ими. Никогда бы не подумала, что уже разбитое можно, буквально, размозжить ещё раз, но Мори умеет удивлять.       — А, да, — кажется, она припоминает. — Не знаю, правда, зачем вам эта информация, но бронированный сплав стен состоит из, секунду… — она достаёт скомканный листок бумаги из кармана медицинского халата, распрямляет его и читает вслух чётко и медленно: — Углерода, кремния, марганца, хрома, никеля, молибдена, ванадия, алюминия, азота, меди, ниобия, серы, фосфора и железа, — заканчивает. — Это всё. Я могу отдать вам листок? Держите. — Она протягивает мне бумажку. В ответ я смирно мотаю головой.       — Спасибо, не нужно. Я всё запомнила. Примерно так и предполагала, кроме ванадия. — Мысленно хвалю себя за усердные старания в частной школе, на «практике» у Ринтаро и на курсах медсестринского дела. Пожалуй, хотя бы в знаниях я преуспела.       Хороший такой состав, длинный. Эти элементы повышают запас вязкости, прочности и остальных пластических характеристик стали, что обеспечивают ей высокую противоснарядную стойкость и живучесть брони. Видимо, не зря Ринтаро заставлял меня поглощать книги не только по медицине, но и по другим специальностям, смежным и абсолютно различным. Готовил меня для себя, ублюдок, чтобы могла пользоваться способностью быстро и лаконично, бесперебойно держа в голове знания. А что, если попробовать рискнуть на сотрудничество с Анной? Как и чем её вызвать? Чёрт… слышу ли я саму себя? Начинаю воспринимать этот клинический вывих отдельным человеком.       Нужно найти способ использовать дар без помощи субличности, иначе меня и вправду пугает сказанное медсестрой, хотя это и может быть очередным ходом Мори, чтобы я покорно оставалась подле него. Если Анна — судя по воспоминаниям — желает отомстить своему отцу, она также хочет и отсюда выбраться, что — логично, ведь для первого нужно второе. Но, Анна также хочет отомстить и Мори, а он близко, да ещё и в довольно выигрышном ей, закрытом пространстве. Но, опять же, она не медлит, просто не получается: Ринтаро всегда наготове заполучить от моей второй личности нож в спину. Годы практики закалили его умения и вознесли их до высокого уровня. А ещё она злится, я чувствую это всем своим нутром. Молчание всегда было её самым громким криком. Слишком много раздражителей. Мори, отец. Теоретически, это может сработать. Фактически, как смогу контролировать ситуацию?       А что, если заключить с ней сделку? Отведу её к отцу в обмен на обещание использовать способность, никого здесь не убивая. Мне ведь нужна способность, чтобы выбраться.       Господи, ты сходишь с ума, Анзу, разговаривая с самой собой об Анне. Мне нужно спасти себя от Мори, воссоединиться с агентством и увидеть, наконец, отца с чётким пониманием того, что он — мой отец, кровный родственник, который обязан был стать самым важным мужчиной в моей жизни, но, вместо этого, просто исчез, не объяснив, как проживать эту дерьмовую действительность. Во мне гены этого человека. Я должна посмотреть ему в глаза. Всё слишком шатко и опасно, нет уверенности в завтрашнем дне, ведь он может и не настать.       — На улицах сейчас беспокойно. Я бы советовала переждать, но, если вы хотите внести свою лепту в спасение… стоит ли? Ваш муж активно этим занимается, насколько я вижу. А после сможете подать на развод и отобрать у него половину всего. Да хоть всё. Туда его. — Заманчиво улыбается. — Только ему, главное, не говорите. Мне ещё разбираться с тем, что я у вас на поводке.       — А ты забавная. Пожалуй, я лучше продолжу обрабатывать его друга с катаной покрепче. Тогда он точно потеряет всё. Эта мужская дружба… крайне странная вещь.       Какова вероятность того, что она всё перескажет Мори? Примерно — стопроцентная. Я уверена, что она работает на две стороны — и на меня, и на своего босса. Зная его, это становится ясно, как белый день.       — Я не собираюсь сбегать, — искренне лгу, улыбаясь ей. — По крайней мере, сейчас.

***

      На стенах уборной виднеются чёрные следы от плесени. Трубы заходят в грубо заделанную стену, за которой — метры да метры земли. Аквамариновый мигающий свет напоминает психдиспансер. Опускаюсь, подрагивая, над раковиной. Одной рукой придерживаю волосы, другой — обдаю кожу ледяной, щиплющей иглами водой. Поднимаю голову, моргая в невзрачное отражение точно свинцом налитыми глазами. Растираю гайморовы пазухи пучками пальцев, дабы придать серости лица иной цвет. Тщетно. Позабыла, когда в последний раз выглядела сносно. Волосы нещадно поредели на концах, к тому же — начинает виднеться единичная проседь. Стресс? Очевидно, да. Очевидно — реакция организма на срочное требование приспособиться.       Рождённая со слабостью падать, ты рождена и с силой подняться. Разве это не так? А ведь зеркало говорит иначе. Мокрые пальцы оставляют разводы на затёртом стекле. Капли сползают червями вниз. Кому-то это убирать, но не мне. Здесь я на правах дореформенной императрицы, то есть — формально — бесправной наложницы.       Скулы выглядят ещё более впалыми, чем когда-либо; в них можно заливать воду и переливать из пустого в порожнее. Мне больно видеть себя такую: изнемождённую, больную, серую, с кровоподтёками из-за чрезмерной сухости кожи от всевозможных побочек, с воспалённым сплетением вен по всему телу. Удивляюсь половой неразборчивости Мори, который даже шлюх трахал, похожих на меня. Он и я? Людям на смех. Сжимаю руками холодную раковину, будто хочу смять пальцами латунь.       Как, чёрт возьми, выпутаться из гигантского плетива, в котором так нравиться быть? Как? Ещё раз — как? Ну как? После всего дерьма, что мы оба делали, после абсолютно всех помоев, этой подколодной лжи мне хочется возвращаться к нему снова, снова и снова, вторично, повторно — абсолютно всегда, что бы он не делал, кем бы не являлся, биться головою об стену, лбом, висками, скулами, но ничего не мочь с этим сделать.       И падать в пропасть всё глубже, падать, падать, падать, истекая по нему — единственному — кровью, лимфой, органами, костями, кожей, волосами, потом, всем, что есть, и тем, чего нет.       Едва заметное движение в углу с трудом фокусирует мой потерянный в четырёх стенах взгляд. Это гнездо вдовы, затянутое паутиной с панцирями мёртвых пауков. Как такое могло произойти столь глубоко под землёй? Уверена, что кто-то в суматохе занёс вместе с вещами. Сама паучиха настолько большая, что, ползая, оставляет за собою следы от брюха. И какова аллюзия…       Самки чёрных вдов пожирают своих партнёров после случки. А что я? Была бы рада сделать то же, сожрать его и переварить, забыть, найти другого, сделать с ним то же, но всё во мне — лишь панцирь упомянутых ранее паучков в цепких тенетах Мори Огая — и нет, не доктора, не Ринтаро, не любимого, а именно босса мафии, который мастерски сыграл на навязчивом желании обладать им. Он повторил давно привычный, трафаретный сценарий, дал мне это, как дождь даёт засухе влагу.       Прельщает ли меня? О, да, ведь я к чертям больной человек и осознаю это в полной мере. Это ли путь к излечению? Отнюдь.       Патетика, ажурно прописанная на столь удобных ему травмах: насилии и отсутствии нормальной семьи. Он был для меня — по большему счёту — всем, единственной значимой фигурой: заботился, оберегал, чёрт подери, приводил в порядок мою жизнь, летящую в тартарары, в итоге — забрал из пропойного кодла родителей, поставив на ноги и, одновременно, выбив почву из-под этих же ног. Если уж и любил, то по-своему, тяжелобольному. На уровне психики затруднительно будет отказать ему даже в геноциде. Задавая вопрос — а готова ли ради него убить — я с ужасом осознаю, что да, я готова это сделать. Но подобному — кровь из носу — не позволю случиться. Скорее сама умру.       Но, чёрт подери, почему я такая? Почему так сложно? Кто я без способности? Лучше бы я вообще не рождалась. Что я могу сделать для мира, а не для собственного эго и выкармливания старых травм аки только-только пробивших скорлупу птенцов? Если позволю себе и дальше обманываться Мори, то эта эрозия растлит меня до основания, сожрет всё оставшееся человеческое: я стану убийцей, как от меня и ожидалось. Я и так утратила доверие к себе. Мне нужно то, что сдержит и направит, а не наоборот — безгранично извратит уже избалованное. Ну почему, почему эта способность — моя? Я не хотела её. Не просила. Не выбирала, господи. У меня не было выбора, лишь рождение вопреки здравомыслию. За меня всё решили: сначала — отец, затем — Мори. Решили, создали проблемы, но не научили с ними совладать. Даже Фукудзава молчал. Какого чёрта Ринтаро вообще выбрал такой неадекватный способ завлечь меня к себе, если бы мог просто завербовать в мафию как и всех остальных, не изощряясь настолько сильно, не придумывая секс, любовь, сильные, возвышенные эмоции чувств? На этот вопрос он обязательно напишет мне ответ — развёрнутое изложение пожилого Ромео своим корявым почерком. Но, есть одна непременная деталь. Отец заставил Фукудзаву пообещать ему присматривать за мной. Весьма эгоистически со стороны Фукучи, но второй не смог бы отказать, считая это задолг перед лучшим другом, чуть ли не клятву, выжженную на клинке. Поэтому Мори и решил играть в долгую, дабы иметь контроль надо мной куда больший, чем имел бы Юкичи в роли простого директора.       Запутанная история.       Получается, вопрос работы в агентстве — был лишь переменной. Не окажись Ринтаро столь расчётливым, я бы не вышла за него в свои безмозглые восемнадцать, подрабатывала спокойно в ВДА, возможно, встряла в очередную историю с дежурным красивым мудаком. Куми, моя лучшая подруга, единственный близкий душе человек, осталась бы жива. Способность контролировалась бы директором. Я бы не знала, что есть «некая» Анна, что есть её «Сломанный дом», её ужасное прошлое и её отец. Мори же напролом шёл, дабы взломать замок на проклятом ящике. Занимательные игры взрослых, так или иначе, всегда были за моей спиной. Я попросту не успела бы научиться. Слишком поздно узнала. Но, время ещё есть.       Мори, Мори, Мори. И возненавидеть его толком не могу. Тогда, в паршивом лав-отеле на отшибе, когда он, проклятый дьявол, сам предложил расстаться, когда в моём горле встал ком, а его щека была припухшей от пощёчины, когда он, по сути, уничижительно истязал и тело, и душу, полагая, что я возненавижу его… даже тогда я не смогла думать о Ринтаро, как не о единственной своей настоящей, до чего паршивой, донельзя неправильной любви. Безропотная, покорная идиотка. Я мечтаю о дне, когда он покажет свою самую греховную скверну, ту самую непролазную грязищу во всей красе, которая ударит меня головой настолько сильно, что последует полная амнезия: я забуду о нём раз и навсегда. И даже, если встречу вновь, то никогда не вспомню.       А не начнёт ли он сначала?       Вытираю лицо бумажным полотенцем, со злостью сминая его в мячик и выбрасывая в урну. Выхожу в холодный коридор, шмыгая пересушенным носом. Сную медленной поступью типичного пациента, пережившего в 50-х лоботомию разрезом через веко. К счастью, сегодня здесь Мори, поэтому могу свободно фланировать коридорами. К несчастью — он весь день мозолит мне глаза, делая вид, что между нами что-то да осталось. Открываю дверь, машинально следуя к спальному месту, аки запрограммированный на отработанные движения робот. На постели покоится пособие с многообещающим названием «Как побороть детские травмы». Ринтаро же тщательно чистит пистолет, находясь совсем рядом, на кресле. Поддаётся спиною немного вперёд; так, что его светлая рубашка замечательно натягивается на зубчатых мышцах спины, изученных мною вдоль и поперёк. Затвор отведён. Он крутит дулом на свету, и оно отсвечивает в ответ. Использует проверенный временем немецкий короткоствольный Вальтер П99. Точнее — его модификацию, которую легко спрятать в кармане и всегда носить с собой. Сведущие руки легко касаются вальтера с биметаллической гильзой. Пули он использует оболочечные, со стальным сердечником, запрессованным в свинцовую рубашку.       Не выдерживаю, ведь весь этот сюр попросту не укладывается в мозгу:       — Бред. — Недоверчиво мотаю головой, играя желваками. Челюсть болит по весьма загадочным причинам. Вокруг меня вполне комфортно: неплохо, как для секретной базы, обставленная комната, пожалуй, единственная лучшая конура в этом форпосте. Воспоминания Анны путаются в голове, я мало чего могу выделить конкретно, пока лишь одни отрывки: детство, смех, кровь, блоки разрушенного асфальта, снег, бег, холод. Спустя полминуты молчания продолжаю: — Какие к чёрту вампиры, Ринтаро, ты в своём уме? Вампиры! Вдумайся! — Пытливо испепеляю его, обременённого занятостью, взглядом. — Ты странный? Да? Нет? Наполовину? Поговори со мной, ты же мой муж. Или уже нет? — Он не отвечает, шумно выдувая несуществующую пыль из дула и смотря туда одним глазом. Растягиваю углы губ в недовольную ровную полосу и плюхаюсь на живот, согнутыми, скрещенными в лодыжках ногами к подушке, лицом — к загруженному излишним перфекционизмом Ринтаро. Кладу перед собой раскрытую на загнутой странице книгу, чтобы перечитать главу девять — «Не всегда отцовская любовь важна». А правда ли так? Я её познала довольно своеобразным образом.       — Обычные, — наконец пожимает плечами он, не отвлекаясь на такую привычную меня, но с ещё более филигранной любовью вычищая и так блестящий, графитно-чёрный пистолет. Излишней чисткой он ведь портит его, но зачем? Нервничает? Обычно, его волнения остаются вне поля зрения остальных, даже самых доверенных людей: он либо тронуто смеётся, либо загадочно смотрит в панорамное окно штаб-квартиры. — Ах, да, на случай нужды, — одним рывком вспоминает (дёргаюсь), движением головы убирая мешающую прядь, которая спустя мгновение всё равно попадается ему на глаза, — нужно будет дать тебе дробовик. Дробовик и костюм медсестры. Только короткий, миниатюрнее твоего старого халата. Ты же не забыла, как им пользоваться? Дробовиком, милая, не халатом. — Удостаивает меня кратким, афористичным взглядом, поворачивая затвор на раму. Щёлк. Слышу треск и драматическую паузу, наполнению непониманием со стороны этого прирождённого лицедея. Он что-то в нём сломал, но твёрдо делает вид, что так и было задумано.       Люблю его. Люблю его. Люблю его. Люблю его. А может, убить его первой?       — Судя по тому, что ты мне здесь… фантазируешь, — игнорирую его несбыточные грёзы, — куда лучше будет взять бензопилу. — Вздымаю брови на его немой вопрос. — А что? Я ещё не использовала прям такое в целях самозащиты. Плюс, я мечтаю распилить если не тебя с вампирами, то эту дерьмовую книжку. Она такая дерьмовая, ты не представляешь. Такое чувство, будто её писал женоненавистник или любитель трахать дочерей. — Беру книгу за корешок, безразлично запуская бог весть куда вбок, в стену. Она приземляется на разворот с бумажным звуком, нещадно заламываясь. Отмечаю на лице Мори лёгкую, но вполне довольную улыбку.       — Бензопилу? Винтовку 308-го калибра не резоннее ли? — Теперь он тоже отвлекается, но не на меня, а на книгу, безучастно изучая обложку, смотря на неё в каком-то расфокусе. Щекотливые вопросы с его стороны витают в обозримом будущем. — К слову, — с не таким уж внезапным радушием гортанно протягивает, — а что тебя конкретно интересовало в ней, милая? В книге. Явно не инцест. Буду рад тебя выслушать, мы ведь не чужие люди, да и атмосфера располагает… понимаешь, — с неким силлабическим нажимом произносит это слово, заставляя меня нехорошо напрячься в плечах, словно меня за них стиснул кто-то неприятный со склизкими обрубками вместо рук, — я хочу, чтобы ты разрешила мне снова участвовать в твоей жизни, Анзу-чан. Как же так правильнее выразиться…       Сложился бы мой век иначе, не участвуй в нём Мори? Скорее всего, так же дерьмово, если взять наихудший сценарий из всевозможных: в один прекрасный момент я бы разнесла Йокогаму способностью, утратив над собой контроль. Погибли бы тысячи, если не больше. Меня бы заперли в Мерсо. Я бы сидела в одной тюрьме с Дазаем и Достоевским, как крайне опасный эспер, ожидая на свою смертельную инъекцию. Всё, finita la commedia.       Basta.       — Жена — это вторичное, — довольно странно продолжает он, пробиваясь сквозь мои миражи существования без него, — это мало что значит в современных реалиях. Институт брака давно пал. Жёны для таких как я существуют лишь для того, чтобы их мужья успешно переписывали на них свои офшоры. Но ты — ты моя единственная и любимая женщина и лишь это одно важно. Настоящая любовь и радость. А только потом — весь этот мелочный официоз с грязной выгодой. Я клянусь, что люблю тебя, веришь? Нет? Неужели нет? — Хмурится. — Очень, очень жаль, что не веришь. Так прискорбно. Нам бы многое наверстать. С этим ты хоть согласна? Не смотри на меня так бездушно, мой падший ангел, я, как коленопреклоненный раб, лишь хочу помочь пережить нам этот мучительный кризис. Кстати, о кризисе. Уверен, весь хаос — временный и он закончится положительно для всех нас, иначе… ох, вспомнил, что иначе. Ты меня так терзаешь, Анзу-чан, ни дня покоя, но мне даже нравится. Я так ждал, что ты оценишь свою новую красивую машинку. Вспомнила? Строга и беспощадна к старому воздыхателю. Сколько можно заставлять меня доказывать своё почитание твоей совершенности? Уму непостижимо. — Горько усмехается, резко переводя тему. Несколько дней назад я уже валялась у его ног далеко не совершенно — а он всё равно ни черта не сказал, зато сделал кое-что другое. — Я так старался, когда выбирал её для тебя. Подумал, — опирается локтем о подлокотник, мерно постукивая пальцами себе по нижней губе, — пять миллионов национальной валюты нашего дражайшего американского друга за железо на колёсиках — сущая мелочь за самую обворожительную улыбку. Ты ведь любишь быструю езду. Она будет прелестно смотреться в подземном паркинге нашего нового дома. Как только это всё закончится, естественно. К тому же, я учёл все твои вкусы и право на личные границы: больше никаких стеклянных ванн и подглядываний. Как тебе такое? Мы будем заново счастливы. Хотя бы попробуем, ну?       Мы. Мы рано или поздно закончимся, Ринтаро. И кто-то из нас будет жевать стеклянные ошметки, сплёвывая кровью наземь. Возможно, в этот раз этим «кем-то» буду не я. Посмотрим.       — Забудь, не сейчас, — без особого энтузиазма отпираюсь, чувствуя внезапную скованность в плечах, эту неловкую стеснённость, когда вы, вроде, и до гнойного нарыва близки, и океанически далеки одновременно, а эта абсолютно больная любовь разъедает вас как ржавчина железо. Он замолкает, тягостно вздыхая. Новый дом? Наш? К чёрту эти золотые грабли. Я редко когда просила покупать мне вещи, ведь просить Ринтаро, по сути, не приходилось: он использовал язык дорогих и приятных подарков, чтобы закрыть свои множественные просчёты по отношению к нашей с ним совместной, если можно так сказать, жизни. Он галантный, опытный и обходительный. Купить очередную вычурную безделушку маленькой дурочке во имя индульгенции куда проще, когда есть деньги и реальная власть, нежели сказать прямо, дескать, извини, дорогая, но я — просто самая последняя мразь, самый плохой человек, хоть и с этическими принципами, но это всё равно не лечится, не оправдывается, а становится хуже и хуже с годами, как любая другая хроническая болезнь, ты же знаешь, Анзу-чан, мне объяснять нет надобности, за меня всё скажет наука, медицина… Недвижимость, машины, украшения, его карта, до сих пор привязанная к моей — я могу прожить безбедно хоть до самой смерти. Но, материальная составляющая перестала интересовать меня именно тогда, когда я получила её, а ещё больше, когда отчётливо поняла, что на всех этих деньгах отпечатаны галлоны крови. Резко принимаю сидячее положение, вперившись пристальным взглядом в моего, ужасно плохого, но, всё ещё, мучительно возлюбленного Ринтаро, который, в ответ, блуждающе водит по мне глазами, изредка моргая. Пожалуй, он будет притягательным до самой глубокой старости: эти безупречные черты просто невозможно испортить никаким возрастом, они становятся лишь дороже с каждым годом. — Винтовка. Нет, нет, — спокойно, даже отстраненно отрицаю, вспоминая, на чём мы остановились. — Если убегать, а это лучшее, что можно сделать в моём случае, то только 5.56. Хотя, самое-самое, — оживляюсь, — это самурайский меч. Он большой, — с упоением перечисляю достоинства оружия, — длинный, изог…       — Я против, — перебивает меня, спешно поднимая обе руки, когда в одной — начищенный опасный вальтер, — к чертям собачьим, Анзу, прошу меня простить за сквернословие. — Мотает головой с извиняющейся, но вымученной полуулыбкой. — Давай-ка лучше остановимся на дробовике, солнце. У меня стойкая аллергия на самурайские мечи. Раньше она была сезонной, но время не пощадило ни меня, ни самураев, развалив весь феодальный строй. На смену ему пришёл технический прогресс, поэтому я против изжившей себя ерунды. Надеюсь, хотя бы в этом ты меня поддержишь.       Он предлагает мне взять F-15?       Что ж, остаётся лишь натянуто улыбнуться, смотря в пол. Понимаю это нескрываемое раздражение с его стороны. Задела за святое? За друга, за врага, за единственного достойного, по его мнению, противника? Да им с Фукудзавой на роду написано до конца жизни махаться друг с другом абсолютно по разным, не всегда объяснимым причинам. Просто-навсего ещё один незначительный повод кичиться умениями в бою, или же — величием ума (в том случае, если Фукудзава опять окажется напористее в использовании центробежной силы). Правда, я бы не хотела повторения дурацких дуэлей двоих представителей патриархального сословия, по-своему мне дорогих. Но, от меня ведь мало чего зависит, не так ли?       Не так ли. Слабость раздражает. Трудности не оборачивают человека в смельчака. Всё, к чёрту, наоборот: препятствия делают слабее, не закаляют, они истощают, подвергая искать любые другие пути — и лишь в самом непосредственном поиске троп лежит истинная сила. Я не герой и никогда не хотела им быть: я желала слыть обычной, любимой женщиной, занимающейся своим делом. Но, всё во мне создано для того, чтобы быть чёртовым потомственным героем местных легенд: способность, генетика, связи, мафия, агентство. Любовь. Друзья. Когда-нибудь, но я обязана стать сильной, прямо как он… мой настоящий, единственный отец.       У меня всё ещё есть друзья. Как я могу выручить агентство? Мори, усмехаясь, говорит, что я помогаю одним своим существованием, но это не лесть, а сведение, которое он упускает объяснить как бы я его не спрашивала. Дескать, для тебя и для всех будет лучше, если останешься здесь, но, если я тебе скажу — ты захочешь быть там, ты захочешь сделать неправильный выбор просто потому, что это зов твоей родной крови. В принципе, я всё ещё могу мыслить более-менее здраво, а он точно прав в одном: если мною опять овладеет Анна, к одному хаосу добавится ещё и второй. Хотя, она появляется редко, больше — когда ей самой вздумается. Не факт, что ей захочется сделать это сейчас — не в самый комфортный час.       — Да чёрт, твой дробовик долго перезаряжается, а набои к нему занимают слишком много места. И он тяжёлый, громкий. Смысл? — Мысли в моей голове настолько хаотичны, что напоминают адронный коллайдер изнутри. Этот разговор — лишь повод умолчать о главном. Мне — о том, что я его без меры люблю, но дальше это продолжаться точно не может, что мы должны стать чужими, незнакомыми друг другу, случайными взглядами в толпе, а ему — что он меня использует сейчас и намерен делать это всегда. Сердце не слушает мозг. Между ними попросту нет никакой связи, как и между мной с Ринтаро — лишь привязанность да ресурс для будущего поля брани в борьбе за власть, честь и мафию.       — Как скажешь, дело твоё, солнышко. Тогда — калибр 5.56, — снисходительно сдаётся. — И вправду, удобная вещь, если так подумать. Ты не растеряла знаний, которые я тебе так старался прививать. Приятно. Я редко ошибаюсь в людях. — Смотрит на меня с нарциссической гордостью родителя, наклоняя голову. — Такая умница, красавица, хочется затискать, но до чего хрупкая, что страшно сломать. Всегда была моим лучшим приобретением. — Даже не скрывает. Судя по вздоху и паузе, он о чём-то жалеет. Так ли мне это понимать? Может ли он вообще сожалеть? — Что ж… тебе пора принимать лекарства, моя принцесса, — с хрипотцой произносит и подаёт мне стакан воды и таблетки. Опускаю глаза, ловя мгновение дереализации. Такой властный человек, такой сильный эспер, хитроумный мафиозный босс, жестоко убивший предшественника, а до чего скромный жест — подать воду и чёртовы таблетки.       — Спасибо. — Проглатываю, не имея даже слюны во рту.       Так или иначе, мы оба знаем, что мне не дадут даже саморез, дабы проткнуть себе — во всём злополучии — шею. Нависает продолжительная пауза, где каждый занят — мучительно — собой. Это его выбор — находиться рядом настолько фиктивно, будто мы семейная пара домохозяйки и простого служащего. Расставляю невероятно костлявые ноги, кладя на них локти. Выпираю острые лопатки, больше напоминающие крылья, нежели кости. Задумываюсь, смотря в одну точку. Держу в наклоне стакан, из которого вот-вот выльется вода. Так кто мог всё-таки пронести с собой чёрную вдову?       — Послушай, Анзу-чан, — вырывает меня из топких мыслей, выдёргиваясь, в свой черёд, и из своих — не менее зыбучих. Смотрю на него, моргая сухими веками. Что-то мешается в глазу. Наверное, его безустанное, бархатно красивое притворство, а не моя сохлая кожица. — Я давно, — выдерживает учтивую паузу, — знаю тебя и, как мне кажется, — бросает хитрым взглядом на книгу, прямо акцентируя повышенное внимание подбородком, — даже не кажется, а уверен… тебе не достаёт отцовской любви. Это так, всего лишь… очевидный, но, всё же, весьма и весьма немаловажный факт. Ты знаешь это, не так ли?       Паузы — поистине восхитительны. Они позволяют изжечь его ухмылку взглядом.       — Ого. Да ты что? Любви? — Вопросительно вздымаю бровь. Он с абсолютной уверенностью в собственной правоте согласно кивает, широко ухмыляясь в ответ. Его пальцы скрещены перед собой, а вальтер спокойно покоится на колене. — Отцовской? — всё же, чем чёрт не шутит, уточняю. Он же не менее обычного счастлив, в очередной раз беря меня на ружейный прицел своих манипуляций. Сыграю так же, по-змеиному шипя: — А мне, наоборот, всегда казалось, что ты достаточно залюбил меня за все годы. По-отцовски, причём, залюбил. Монументально залюбил, — подчёркиваю более высоким тоном, ещё более язвительным. — Тебе же нужно о ком-то заботиться, плевать о ком, лишь бы не чувствовать себя последней мразью, правда? — Говоря о любви с Ринтаро, я не вкладываю в это слово никакого общепринятого смысла. Точнее, боюсь его туда вкладывать. Опасаюсь разодрать в мясо горло, проглатывая битые стёкла от того, как он «любит» и что под этим всем покоится. — Практически все убийцы веруют в Бога, но ты — нет, ты веришь в себя. Ты прикрываешься заботой. Заботой о городе, о сотрудниках, обо мне. Даже — о своей способности. Заботливый такой папочка, хоть к ране прикладывай, я права?       — Ох, льстишь мне, милая, — хмыкает и с мягкой улыбкой прикрывает глаза. — Забота о тебе мне свойственна, соглашусь. — Его голос слегка ломается от эмоции обожания, которую он разыгрывает передо мною с удивительным усилием и прикрытыми в неге глазами. — Но лесть — не твой конёк, уж прости. У тебя множество других талантов. Да и монументально ли залюбил… — задумчиво тянет за мной, почёсывая шейно-подбородочный угол с характерным звуком от щетины. — Не достаточно монументально. — Открывает глаза прямо на меня, звуча категорически серьёзно, выглядя с дерзостью вдумчиво. — Никогда не достаточно. — Он аккуратно откладывает пистолет ребром на подлокотник, с ровной осанкой вставая и подходя к книге, дабы поднять её, внимательно осмотреть, струсить от пыли идеально белыми перчатками и педантично выровнять углы. Его пальто и пиджак с небрежностью аристократа брошены на спинке кресла. Даже в таких тривиальных вещах он не теряет элегантности, столь присущей ему, буквально, влитой. Как же мы с ним отличаемся. Прямо-таки — всем. Не нашлось более изящной партии с достойной способностью? — Так-так, что тут у нас пишут? «Что происходит с психикой девочки, если она растёт без отца: мнение эксперта», — читает вслух, продолжая: — «Один из важнейших аспектов взаимодействия папы и дочки — культивация в ней»… что? «Культивация в ней женского начала»? Нет, нет… уж точно нет. — Захлопывает книгу, выбрасывая её аналогичным мне образом. — Отец — это сбор доминантных генов, а его отсутствие — эмоциональный дисбаланс, — мягко объясняет, как вдруг, без каких-либо предисловий, начинает громко, своевольно смеяться, смахивая собой на нервнобольного в увертюре к сильному припадку. Разительный градиент лабильности настроения ему всегда к лицу. Сияющий, буквально — цветущий вид вместе с оскалом идеально ровных зубов приводит меня в глубокое недоумение. Он прикрывает глаза рукой, горделиво вздёргивая острый, изящный подбородок. — Я прямо с огнём играю, получается. Доминантные гены, доминантные гены… — бросает на меня восхищённый, задумчивый взгляд, что крайне недобро сверкает. — Вот это да! Ты как коллекционный складной нож с дополнительными функциями, моя Анзу-чан. Нужно лишь дать потенциалу волю и не только я буду у твоих ног. На деле, ты чрезвычайно сильна. Но стоит ли развивать это? — Задумывается, больше общаясь с самим собой, нежели со мной. — С этим у меня непростая, высокоморальная дилемма.       — Хочешь у отца разрешения попросить? Или поприветствовать для начала? — Догадываюсь, к чему он клонит. — Думаю, за тебя это сделает кто-то другой. Ты ведь босс. Уже пытался убить его чужими руками? Не вышло? А как поживает Тачихара? — Колко тяну улыбку до ушей, смотря на него. Он возвращается обратно в кресло, филигранно закидывая ногу на ногу, несколько секунд пружинисто дёргая носком сапога вверх-вниз. Чёрная ткань дорогих брюк выгодно обрамляет его острое колено. Поднимает голову наверх и смотрит в потолок, шумно вдыхая воздух с толикой претенциозной мечтательности. Недовольно жмурится от света лампы. Он опять выиграл, он доволен, его пальцы скрещены перед собой: о чём-то целенаправленно думает. Но, о чём? О моём отце? Чёрт побери! Они ведь вместе служили на том проклятом богами острове! Мори был ещё молод, а отец как раз начал сходить с ума. Наконец, прекращая меня мучить, выдаёт: — Определённо есть нечто, чего позарез не хватает на моём лице. — После, стреляет на меня хитрыми глазами в игривом прищуре алых глаз. — Как думаешь, что это?       Просто мастерский переход с темы отца на тему лица. Протяжно, недовольно вздыхаю. У меня всё болит, всё натёрто, я — больна, я — устала, у меня саднит горло, челюсть, промежность, бёдра, моя нервная система — истощена. Меня словно пожевали и выплюнули. Секс себя изжил и дискредитировал, это факт. Но, тем не менее, моя эмоциональная близость с ним порождает ещё большую привязанность, а в следствии — и близость физическую. Он это понимает, чем прекрасно пользуется.       — Чёрт, Ринтаро, снова? — Немного раздражаюсь. — Максимум на сегодня — колени, ты меня ни черта не лечишь этим, не манипулируй пользой для здоровья и медицинским образованием, хорошо? — Несколько секунд уничижительно смотрю на него, после чего испепеляю взглядом пол, раздирая иссохшую кожу на пальцах. — Я сказала — нет. Нет значит нет. — Поднимаю взгляд. Он же строит наиграно расстроенную мину. Вот же, прям венец лживой искренности! А чего, собственно, хотела? В его планах навсегда оставить меня при себе, поэтому — в промежутках между щекотливыми делами босса Портовой мафии и остальными катастрофическими нюансами — он также занимается и тем, что скрупулёзно вытрахивает из меня душу. И это, к сожалению, сбоев пока не давало.       — Колени? Ах, как жаль, как жаль, всего лишь колени… — проговаривает в наигранной досаде. — Ну, присаживайся, что поделать, раз колени. Будут тебе колени. Здесь весьма и весьма удобное место премиум класса с отменной сорокалетней выдержкой. — Вызывающе возвращает обе ноги на пол, похлопывая себя по бёдрам, словно подзывая преданную собачонку. — Достаточно места, чтоб тебя развеселить. Ну же, так хочу наконец тебя обнять, прям зубы сводит. Когда мы ещё были так долго вместе? Всё ещё смею надеяться на взаимность, моя болеющая королева. Иди же ко мне.       То есть, он решил от меня избавиться. Но ведёт себя так, словно второй раз жениться на мне хочет. Дурачит, как дурачит и других своих пешек? Я склоняю голову набок. Может, теперь это ему стоит меня бояться? Всё становится колом в моём желудке.