Dianthus (Deaf Flower)

      Тэхёну становится не по себе, как только он начинает работу: Чимин был похож на бабочку, которую ни в коем случае нельзя спугнуть, а магазин — на сачок двух беспощадных охотников и невезучего новичка-натуралиста.       — Пожалуйста, будьте вежливы. Он более-менее умеет читать по губам, только говорите медленно и чётко, — нервно наставляет он их, наверняка выглядя слишком взвинченным, ибо Чон захохотал:       — А ты говорил, что не встречаешься с ним. Волнуешься, словно мы твои родители.       На этих словах Юнги повернулся к нему, и под его холодным взглядом Чонгук, втыкающий цветы во флористическую пену, случайно сломал стебли.       — Да ничего мы с ним не сделаем, — успокаивает Юнги коллегу, хотя его, в общем-то, не слушают — старший флорист из последних сил спасает композицию, испорченную нерадивым учеником. — Пугать не будем, убивать тоже, — он откидывается назад на спинку стула и кружится на нём, чтобы отдохнуть несколько минут и размять пальцы.       — Если Сокджин не придёт через полчасика, я просто умру, — ноет Чонгук, закачивая оформлять ручку сложной бутоньерки из розовой каллы. — Почему ему приспичило свалить в тот день, когда больше всего посетителей, и не оставить ни крошки в нашем холодильнике? У нас есть горький кофе, и только вы его пьёте. А я есть хочу, — хлопая себя по животу, произносит он.       — Пусть кто-то сбегает в кафе напротив и купит что-то съедобное, — после долгой тишины подаёт голос Тэхён, быстро заменивший все поломанные стебли. — Чур не я.       — Чур не я! — мгновенно реагирует Чон, и Мин, сначала не понявший, что произошло, хмурится, невнято, но явно возмущённо бурча. — Бу-бу-бу-бу-бу-а-я-не-знал-бу-бу-бу, — передразнивает его младший и съёживается от грозного острого взгляда.       — Когда ты научишься ценить жизнь? — в шутку спрашивает Ким у новичка, чьи плечи снова начинают подрагивать от лёгкого смеха.       — Чонгук, такими темпами ты точно умрёшь, — угрожает Юнги, бросая ножницы на стол и собираясь выйти на улицу. — Что Вам взять? — спрашивает он, а Тэхён застывает с таким выражением лица, будто его мятные волосы в мгновение перекрасились обратно в чёрный. — Да что опять?! — взрывается он, когда Чонгук тоже приоткрывает рот с явным восхищением во взгляде. Обернувшись, флорист видит фигурку среднего роста, как-то боязливо вошедшую в магазин и ожидающую разрешения пройти дальше. В одной руке — большой ягодный торт, в другой — коробка бананового молока.       — Еда! — воклицает Чонгук, забывая о всех рамках приличия, и Тэхён, отмерев, машет гостю, выходит из стойки и подлетает к нему, забирает продукты, потому что на первый взгляд кажется, что Чимин вот-вот сломается.       — Знакомьтесь, это Пак Чимин, — представляет он своего нового друга. — Вы знаете его как того-самого-корейца, — напоминает он, и оба синхронно кивают танцору, робко сделавшему жест «привет».       — Приятно познакомиться, — Юнги быстро понимает что к чему, поэтому медленно говорит по слогам, ловит его руку, бешено двигающуюся в воздухе, и пожимает её, словно говоря: «Расслабься, чувак, чувствуй себя как дома». Он указывает на верхнюю одежду, и Чимин, издав мычание, — Юнги так и не понял, это была просьба или благодарность — снимает с себя пальто, чтобы Мин повесил его.       — Спасибо за еду, — не церемонится Чонгук, хотя повторяет за старшим, говоря медленно прямо в глаза, и кланяется, чуть ли не сгибаясь пополам степлером, на что Чимин бесшумно хихикает.       — Почему ты снова не говоришь? У тебя ведь нелохо выходит, — задаёт шёпотом вопрос Тэхён, перетягивая на себя внимание Пака, и тот сначала молчит и показывает крест. «Не хочу». — Хорошо, — понимающе улыбается Ким и совсем легонько — Чимин не человек, Чимин — цветок, и, если надавить, лепестки рассыпятся, — поддерживающе касается его пальцев.       — Давайте устроим перерыв! — предлагает Чон и обводит всех умоляющим взглядом. — Посетителей пока нет, только недоделанные заказы. Пусть Юнги останется здесь.       — Ну да, как всегда пошёл я нафиг, — Мин явно не в восторге от этих слов, однако идёт к своему столу, продолжая работу, действительно послушав Чонгука.       — Ты… серьёзно? — уже намного тише, полушёпотом прлизносит Чон, подходя к нему, к своему удивлению, не встретив никакого сопротивление и не получив ощутимого подзатыльника. — Эй, иди есть с нами. Я не хочу, чтобы ты сейчас работал. Юнги-и, — он ощутимо тянет его за рукав свободной рубашки, пока говорит эти слова, постепенно переходя на шёпот, словно боясь быть услышанным. Тэхён улыбается уголком губ и, взяв Чимина под локоть, ведёт его на импровизированную кухню, подальше от этих двух.       — Не порви, — коротко бросает мятноволосый, когда тот дёргает совсем сильно, но с места не сдвигается, упорно вплетая две жёлтые ленты в корзину поистине тонкими пальцами. — Можешь идти. Я доделаю и приду.       — Мы уже закончим к тому времени, — протестует парень и, старательно мешая, хватает Мина за запястье, которое настолько тоньше его собственной, что разница ярко бросается в глаза.       — Тогда мой перерыв будет немного позже. Ничего страшного, — Юнги отталкивает его и невозмутимо собирает неизрасходованные цветки и составляет из них композицию из всех оттенков розового, правильно располагая каждый бутон.       — Но я хочу поесть с тобой, — выдаёт Чонгук и, кажется, сам пугается того, что только что ляпнул. Он выпускает старшего из своей цепкой хватки и просто стоит у него над душой, пододвигая нужные инструменты.       — Ты раньше не помогал мне. Какая венерина мухоловка тебя укусила? — из любопытства спрашивает Мин, не поворачивая к нему головы.       — Пойдём есть, — повторяет настойчивее Чонгук, однако Юнги отталкивает его свободной рукой и мотает головой. — Если ты решил помочь мне, то лучше сразу уйти.       Оскорблённый этими словами, Чонгук фыркнул, резко развернулся и последовал на кухню. На его тарелке уже был кусок торта, рядом стоял стакан, почти до краёв наполненный молоком, но Чонгук не почувствовал ни капли радости; голод оставил его в покое, на смену ему пришёл смутный осадок, как противные чаинки липнущий к задней стенке горла.       «У вас прямо витает влюблённостью. Я чувствую это» — пишет Чимин у себя в телефоне и показывает заметку Тэхёну, который почти поперхнулся прохладным молоком.       — Всё дело в цветах, — пытается объяснить тот. — В смысле… — он замолкает, когда слышит незнакомый запыхавшийся голос в холле:       — Мне срочно нужен букет!       Чонгук, словно по команде, поспешил вернуться к Юнги, оставляя Тэхёна, рассказывающего ничего не понявшему Чимину о том, что сейчас произошло, но вскоре возвращается.       — Там по твоей части. Мы вообще не знаем, чего он от нас хочет, — цедит он и наконец плюхается в удобное кресло. — Можешь посмотреть на то, как он будет подбирать цветы. К нему часто обращаются сентиментальные люди, — обращается он уже к Паку, стараясь чётко выговаривать слова. Блондин кивает и следует за другом, но не встаёт рядом с ним, а садится на табуретку в уголку, пристально наблюдая.       Тэхён кивает Юнги, наверное, прошептав: «Теперь твоя очередь отдохнуть», — и тот уходит к Чонгуку, наклоняется к посетителю с любезным выражением лица и о чём-то говорит, впрочем, пока это совсем неважно для Чимина, ведь он смотрит на всего Кима: на его очаровательную квадратную улыбку, на сияющие добросердечные глаза, на несильно выступающий кадык, дергающийся, когда парень по привычке облизывает губы — спрашивает. Выслушав клиента, флорист медленно кивает и бежит в холодильную камеру, проносясь перед носом Пака и обдавая его лёгким шлейфом.       «Это духи, или от него всегда пахло цветами?».       Возвращается Тэхён с охапкой бутонов и прямо перед клиентом начинает собирать средний букет точными плавными движениями. В его арсенале — десяток розовых орхидей, белые розы аваланж, несколько листов аралии и амбрелла. Клиент, явно до глубины души заворожённый красотой нежных цветков, с трудом выбирает подходящие, иногда кивая, пока шатен, жестикулируя свободной рукой, о чём-то бурно рассказывает. Пак ничего не может разобрать, но видит, как глаза Кима сияют, блестят янтарным пламенем, словно он говорит о самых сокровенных чувствах, раскрывая двери своего большого и вместительного для всего мира сердца.       «<i>Теперь я тоже хочу знать, о чём он говорит».</i>       Цветы собираются вместе в идеально сбалансированную композицию без расставленного акцента, когда Тэхён ненадолго застывает, чтобы выбрать идеально подходящую под гамму обёрточную бумагу, и Чимин вдруг осознаёт, что хочет букет, сделанный Кимом именно сейчас, в эту же секунду. Клиент не выходит сразу после вручения заказа, а долго выбирает дополнение к нему, что немного раздражает Пака, однако как только он скрывается за дверьми, парень с нетерпением ждёт следующего, чтобы снова посмотреть на настоящую магию, текущую по венам ладоней и аккуратных пальцев.       Где-то тут и рождается то самое настойчиво щемящее в груди, очевидно трогательное, сильное чувство, ранее бывшее обычной симпатией к новому другу.       Чимин прилипает ко стулу и не двигается, даже когда Тэхён зовёт его жестом руки к себе. Медлительно вставая с места, он не сводит с него взгляда, а тот, как фокусник, достаёт один-единственный бутон жёлтого тюльпана из кармана жилетки. Дождавшись, когда Пак возьмёт подарок в руки и закончит рассматривать его, Ким делает комплимент:       — Ты похож на него.       — Жёлтыми волосами? — проглатывая звуки, произносит блондин.       — Нет. Ты яркий. Как солнце, — казалось бы, изъезженный комплимент, но у Чимина плечи дёргаются, и сам он хочет невзначай упасть — тут нарушения работы вестибулярного аппарата были бы кстати — и обнять его.       — Я? — по-настоящему удивляется он и отрицательно мотает головой, то ли не соглашаясь с мнением флориста, то ли тщетно пытаясь отогнать странные мысли. — Кто угодно, только не я, — всё так же коряво, но Ким сразу узнаёт этот смущённо-протестующий тон, ведь именно он получается у Пака лучше всего.       Улыбаясь, Тэхён кладёт большую ладонь на плечо и даже сквозь одежду чувствует, как тот напрягается.       — Вы идётё есть? — Чонгук высовывает голову из-за двери; в его блестящих глазах — мольба о помощи, немая просьба, которую Тэхён никак не может прочесть, зато Чимин узнаёт это чувство сразу — «угарный газ»: отчаянное нежелание находиться с определённым человеком в одном помещении, потому что его дыхание рядом с твоей кожей связывает гемоглобин в крови, образуя смертельное соединение, лишающее кислорода напрочь.       — Ты голоден? — по слогам спрашивает Тэхён.       Чимин снова мотает головой, и Ким пожимает плечами уже плетущемуся назад младшему. Когда танцор открывает рот, чтобы что-то сказать, Тэхён перебивает его, разворачивая ко входной двери и показывая на заходящего внутрь человека.       — Поговори пока с Юнги и Чонгуком, — отправляет его подальше Тэхён, не выражая эмоций, и напяливает на себя квадратную улыбку, ожидающе смотря на клиента.       «Он сказал это радостно или грустно? Он счастлив или опечален? Я ничего не понимаю».       Блондин отходит от кассы и упрямо возвращается на свой табурет, продолжает наблюдать за другом. Наблюдать за чужой работой, оказывается, намного интереснее, чем просто спать дома. Трогая бархатные лепестки вручённого тюльпана, кончики его пальцев теплеют, и он определённо не жалеет о своём визите, хотя и сидит без дела. Пока Тэхён обслуживает пожилого мужчину, Пак впивается взглядом в его лицо, тренируясь в прочтении эмоций. Он смотрит вверх, немного выкатив вперёд нижнюю губу, — задумчивость; лёгкий наклон головы вбок, блестящие зрачки — заинтересованность; нежный, почти материнский взгляд вниз, практически незаметное поднятие углолков рта — он смотрит так только на цветы.       «Если бы я был цветком, он тоже смотрел бы на меня так?».       Тэхёна, периодически копающегося в компьютере, будто вообще не смущает то, что на него откровенно пялится сидящий в углу парень, с маниакальным усердием терзающий нежный цветок. Флорист идёт к холодильной камере, опять обдавая гостя частичками пахучей цветочной пыльцы, а потом выносит горшок с цветами, ставит на рабочий стол и наклоняется к нему, воркуя. Он о чём-то умиротворённо рассказывает, влажной салфеткой вытирая тёмные мясистые листья и достаёт из ящика коробку, куда помещает растение, кладёт впридачу открытку, написанную им от руки, и какие-то конфеты в золотой обёртке.       Тут Чимин впервые чувствует себя по-настоящему несчастным в присутствии Тэхёна, чувствует себя более обделённым, чем какой-то там цветок в горшке. Глухота — это не диагноз, это чёртов стиль жизни, который подразумевает беспомощность, чувство обделённости и постоянную жалость, с которой на тебя смотрят. Причём, и то, и другое медленно капает на подкорку мозга, пока плотина не рушится: он не может собраться с мыслями, забывается, словно покидает собственное тело, отделяясь от него огромным пластом, и пытается хоть что-то расслышать, может быть, даже услышать, хотя бы восстановить звуки: вот на пол флорист уронил коробку, маленькую и пустую внутри, как и череп Пака прямо сейчас, — глухой стук, за окном гнутся тонкие ветви дерева — шум ветра. Он отчаянно восстанавливает звуки в своей голове, тщетно хватаясь за туманные воспоминания, вплоть до того момента, пока Ким не замечает его взгляд, направленный на невидимую дыру в полу, и, спровадив клиента, шагает к нему и садиться на колени, чтобы зацепить внимание.

Эти стеклянные глаза с застывшими в уголках слезами флорист запомнит на всю жизнь.

      — Чимин? Что случилось? — испуганно шепчет он и щелкаёт у того прямо перед носом.       Чимин реагирует моментально, вздрагивает и жестами показывает: «Всё в порядке». Тэхён не понимает его, поэтому в его глазах всё ещё читается вопрос.       — Ничего, — еле понятно произносит младший, заставляя друга нахмурить брови.       — Прости. Звать тебя сюда было не лучшей идеей. Ты просто сидишь и смотришь, как мы работаем. Почему-то я подумал, что тебе это будет интересно, — Тэхён глядит совсем виновато, сожалея, и Пак совсем раскисает.       — Мне интересно. Я просто… себя неважно чувствую, — отвечает танцор. — И ещё… ты обещал не извиняться, — напоминает он о вчерашнем дне, как можно отчётливее передавая обиду. «Наверное, я смешно звучу».       — Точно. Я постоянно забываю об этом, — Ким хотел извиниться ещё раз, но вовремя прикусил язык. — Если хочешь, можешь уходить к остальным на кухню, ничего страшного не случится, — ненавязчиво предлагает он, вздыхая.       — Нет. Только не это, — Чимин дёргает головой, словно отгоняя чувство собственной бесполезности, отчего непослушная осветлённая прядь становится падает на лицо. Тэхён машинально, не придавая своим действиям значения и особого подтекста, заводит её обратно за ухо. — Я могу тебе помочь? — спрашивает Пак, желая быть полезным.       — Как ты собираешься мне помочь? — удивляется флорист, а потом быстро поправляется. — Не в том смысле, что ты не можешь этого сделать, я не это хотел сказать. Как ты хочешь мне помочь? — он сам не знает того, что стал один из тех редких людей, которые спросили у Чимина, чего он действительно хочет.       — Делать то, что и ты, — коротко бросает Пак, отделяя слова продолжительными паузами. — Дай мне попробовать сделать букет, — с надеждой просит он.       — Конечно, — без раздумий соглашается шатен. — Давай выполним один заказ, ты не против? — в голове Чимина проносится миллиарды мыслей, но главная из них — «Как он это произнёс?».       — Да, — шепчет блондин и встаёт с помощью протянутой навстречу руки, потом ведущей его к зоне сборки.       Немного отойдя в сторону, Тэхён показывает ему на монитор с отображением заказа, который нужно собрать до того, как клиент придёт, — букет из пионовидной розы. Пока Чимин с широко распахнутыми глазами пялится на сложный букет и пытается понять, с чего вообще начинать, флорист приносит необходимые бутоны и аккуратно кладёт на стол.       — Сначала нужно понять, свежие ли цветы, — проговаривает Ким одними только губами, разворачивая парня к себе. Расстояния между стеной и столом вполне достаточно для двух человек, но оно кажется поистине ничтожным сейчас, когда они глядят друг на друга и чувствуют тепло тел. — Видишь, это чашелистик, — говорит он и проводит пальцем по зелёному листу цветка; Пак повторяет за ним, — у розы он должен быть направлен вверх. Если он торчит во все стороны, то, значит, роза скоро завянет.       — Чашелистник, — глухо выговаривает Чимин.       — Нет, ча-ше-лис-тик, — мягко поправляет его шатен. — У нас ассиметричный букет: цветы расположены по кругу, но их высота разная. Ты понимаешь, о чём я говорю?       — Да, — танцор кивает, продолжая смотреть на движения тэхёновых губ.       — Прелестно, — улыбается тот. — Ты заметил, что цвета контрастируют: белые эустомы, кустовая роза — сорт, кстати, называется Елена, что очень забавно, ибо адресата зовут также, но не суть — нежно-розовые, пастельные пионовидные розы и совсем яркие орхидеи, — Тэхён всё продолжает распылятся, пока Пак зависает, ставя под сомнение трезвость своего ума, и чувствует себя очень комфортно, палясь на его ухоженные губы. — Что ж, давай собирать! — он торжественно вручает Чимину орхидею и указывает на остальные цветы.       — Я сам? — пугается блондин.       — Ну да. Это легко, просто прижми стебли вместе. Как в детстве. Ты же делал букет матери? Тут то же самое, — подсказывает Тэхён, и Пак, предаваясь своим воспоминаниям о времени, когда он ещё мог слышать, пожимает плечами, составляет центр букета, немного небрежно разметив цветы.       — Так? — с опаской он показывает своё творение и ожидает негативного отзыва, однако Ким становится сзади, почти прижимаясь грудью к спине и дыша в затылок, накрывает ладонями его и помогает ему собрать композицию. Чимин напрягает всё тело, руки в первые секунды становятся деревянными, но, стоит ощутить тепло, полностью расслабляются и подчиняются чужим. Теперь он осознал, с какой нежностью и щепетильностью флорист берёт в ладони бутон, мягко и невесомо проведя пальцем по лепестками. Несколько минут сборки показались ему вечностью; в нос забивается приторно-розовым облаком цветочный запах, от которого кружит голову, хочется жалостливо выть. «Как он тут работает по несколько часов в день?».       — Чимин, тут важен ритм букета: формы и цвета должны чередоваться, тогда создается определенное «движение» композиции, которое нравится глазу, — он обращается к нему, когда тот поворачивает голову, чтобы прочитать по губам следующее наставление. — А ты переборщил с эвкалиптом и переместил все орхидеи в одну половину букету.       — Хорошо, я понял, — кивает танцор. — Гвоздика, — не в тему бросает он.       — Чего?       — Гвоздика. М-можно добавить гвоздику? — скромно задаёт вопрос он.       — Нет, — резко запрещает Тэхён, хмуря брови.       — Хм… Почему?       — Гроздика — эгоистичный цветок. Он сокращает жизнь или просто мешает своим соседям., — Ким хрипло смеётся, вспоминая о своих коллегах. «Получается, я тоже гвоздика, если мешаю ему?» — мелькает в мыслях Чимина. — А почему ты хотел именно гвоздику? — немного подумав, спрашивает флорист.       — Это мой любимый цветок.

Громкое молчание.

      — В какую бумагу будем упаковывать? — Тэхён открывает ящик, в котором лежат однотонная бумага, ткань, кружево, верёвки и атласные ленты.       Пак опускается на колени, роется в ней, вскоре доставая мелкую кремовую сеть и прося блестящими глазами у Кима разрешения.       — Они сейчас не так популярны, как раньше, но почему бы и нет? — размышляет вслух Ким.       Счастливый тем, что хотя бы с оформлением он справился, Чимин помогает другу завернуть букет в обёртку, придерживая стебли. Шатен потом показывает ему, как правильно и красиво переплести две ленты, однако вскоре две ленты отправились в контейнер для мусора, ибо танцор умудрился испортить их, вытянув.       — Ничего, в следующий раз всё получится, — утешает флорист, а тот просто радуется словам «в следующий раз». — Я помню свой первый букет, он был очень помят, словно кто-то хорошенько потоптался по цветам.       Беззвучно смеясь, Чимин по привычке кусает себя за губу, на этот раз слишком сильно — она трескается, и кровь заявляет о себе характерным вкусом.       — Когда ты прекратишь так делать? — с упрёком — Паку даже не нужно слышать его, всё написано на лице — шепчет Тэхён и ищет кое-что на столе, не обращая внимания на ломаную речь друга о ненадобности данного поиска. — Так, иди сюда, — найдя бальзам для губ, Ким тянется рукой к его лицу и наносит немного пальцем на губы, отчего тот замирает. — Они в ужасном состоянии. Не мучай их так, — Чимин всё ещё ничего не понимает.       — Спасибо, — лепечет он.       — Возьми, — флорист протягивает ему тюбик. — У меня много.       — Нет, — он показывает крест. — Нет.       — Да, — Ким делает шаг вперёд, и его друг упирается спиной о стену.       — Нет! — повышает Чимин резко голос и испуганно замирает, жалея об этом. — Тэ… — проглатывает второг слог имени. — Я не хотел!.. — паникует он, словно тот вот-вот обидеться, развернётся и уйдёт.       — Всё в порядке, — отмахивается Тэхён и всё же всучает ему в руки бальзам. — Тебе нужнее, признай.       — Хорошо, — сдаётся Пак и отправляет подарок в карман.       Смена Тэхёна закончилась быстро: заказы поступали, он выполнял их, пока Пак наблюдал за ним и пытался повторять движения, попутно то портя цветы, то собирая недопустимые композиции, отчаянно желая впихнуть куда-то гвоздику, словно этим вечно лишним полосатым цветком, высасывающим из других жизнь, был он сам.       Они собрали вещи и ушли, пока Юнги и Чонгук великодушно занялись уборкой (хотя флорист заподозрил, что это никак не великодушие, а обыкновенное желание каждого остаться наедине и невзначай поговорить под таким предлогом).       — Кафе? — предлагает Тэхён, и Чимин, зависнув на секунду, отчаянно махает руками.       — Вчера… ты заказал много еды, — выговаривает он.       — И? — Ким не видит в его рассуждениях никакой логики.       — Сегодня плачу я, — выдаёт Пак, и теперь протестует шатен.       — Нет, ты принёс нам торт, — начинает он и понимает, что мыслит не в том направлении. — Чимин, я делаю это бескорыстно. Я ничего не требую взамен. Почему ты всегда стремишься вернуть ресурсы, потраченные на тебя? Расслабься. Пора избавляться от этой вредной привычки.       Тут Чимин, приблизительно поняв ему сказанное, посмотрел на него с таким искренним восхищением, с таким доверием и признательностью, заставив Тэхёна признаться в мыслях, что решительным, проявляющим силу и некое мужество, он нравится себе намного больше, ведь что бы ни делал человек, им прежде всего руководит тщеславие.       — Ты любишь цветы, — лепечет он с непонятной интонацией. — У тебя дома есть цветы?       — Да, их много. Как-нибудь покажу тебе их. А ты? У тебя есть зелёные питомцы?       — Зелёные питомцы? Дома нет…       — Я могу отдать тебе…       — Хотя, есть! — перебивает его Чимин. Просто прогулка. Место. Я покажу тебе место, — бросает блондин и, разворачиваясь, идёт по тёмной улочке, освещаемой фонарями и неоновыми вывесками, шагает легко и изредка оборачивается, чтобы посмотреть на следующую за ним высокого Тэхёна, сразу улыбающегося ему. Вскоре он ускоряет шаг, и шатен видит лишь кусочек ткани его серого пальто, скрывающегося за углами. Это была своеобразная игра, и Паку нравилось в кои-то веки вести своего друга, а Ким шёл за ним, не давая упорхнуть. Непонятный инстинкт оказался мудрее, чем первая идиотская мысль окликнуть его, попросить сбавить темп.       Ближе к пункту назначения, Ким понял, что Пак ведёт его в маленький парк, но, чтобы не портить сюрприз, промолчал, ведь это молчание сделает его счастливым, а что может быть лучше счастья для больного, инвалида, неполноценного, друга?       — Ты был… здесь раньше? — Чимин останавливается прямо у главных ворот и ждёт лёгкого прикосновения к своему плечу.       — Повторишь? Пожалуйста.       — Ты был здесь? — Пак выжидает ответ.       — Да, — Тэхёну приходится честно признаться, но младший ничуть не расстраивается.       — Ты видел тут куст анютиных глазок? — спрашивает он с надеждой.       — Эм… Я не замечал, — Ким чувствует вину за этот сущий пустяк.       — Этот куст… я и мама посадили, — помогая себе руками проговаривает блондин и кивает в сторону: «Идём со мной».       Они заходят на территорию парка и Пак хватает его за рукав пальто, таща за собой, как ребёнок, желающий показать нечто действительно «взрослое», важное. Пройдя по широкой тропинке танцор тормозит у облезлой скамейки и, очаровательно топнув ногой, указывает пальцем на траву рядом.       — Анютины… глазки! — юноша неправильно подбирает интонацию, и кажется, будто он видит цветы вообще впервые, поэтому Тэхён рвано хихикает и садится на корточки, чтобы рассмотреть поближе чадо друга. — Два года назад.       — Что «два года назад»? — не понимает он.       — Посадили, — поясняет Чимин и восторженно улыбается своему достижению. Открывая рот, чтобы сказать нечто значимое, он передумывает и достаёт телефон, печатая там: «Мы посадили их после того, как я потерял слух. Это был первый раз, когда я сам добровольно вышел на улицу. Я не жалею об этом. Она красивая».       — Трогательно. Ты дал ему… ей имя? Кстати, ты знал, что в Англии стеснительные юноши раньше сушили цветки анютиных глаз и отправляли их своих возлюбленным как признание в любви? — медленно произносит по слогам он.       — Нет, — пожимает плечами Пак, еле прочитав тэхёновы слова, и протягивает руку к растению. — Ой, пыль… — теряется он, когда касается слишком мягких листьев.       — Странно. Дожди же идут, — флорист хмурится, и младшему это сразу не нравится. Тэхён тоже трогает несколько листьев, собирая с них белый налёт. — Это не пыль, — испуганно выдаёт он, — это мучнистая роса.       — Что? Роса? Мудзистая? — впервые слышит такой термин Чимин.       — Муч-нис-та-я. Гриб такой есть. Твои анютины глазки медленно умирают, — последние слова он не произносит вслух, лишь проговаривает губами.       Чимин молчит, нахмурив брови, ожидая услышать ещё чего-то от Кима, как мать безнадёжно больного ребёнка, ищущая в тёмных глазах доктора просвет надежды, в словах — малейший намёк на выздоровление. Однако Тэхён тоже не издаёт ни звука, всматриваясь в напряжённое лицо напротив, и, не успевает он открыть рот, как тот спрашивает, необычайно громко, словно стараясь убедить в первую очередь себя:       — Но ты… можешь их спасти?       Тэхён безжалостно мечет взглядом на олицетворение анархии, на бунт против природы цветка, на вялые седые листья, уставшие и готовые окончательно, безвозвратно пожелтеть, и безнадёжно ведёт плечами: «Порядок нарушен. Тут ничего не поделаешь», — а потом громко сглотнул, повернув голову в сторону блондина, чьи глаза-щёлки, внезапно заблестевшие, так и говорили:       «Да. Некоторых не вылечить».