солнце

      катя просыпается со стойким ощущением чего-то важного в предстоящем дне, но в планах только отвезти детей по садикам и школам, провести две небольшие съёмки и купить марине платье на выпускной.       гордеева уверена: нет ничего, что могло бы вызвать такую реакцию сознания и подсознания, из настолько важного для неё — только дети и юля, но от той нет новостей уже больше года. только петрович изредка присылает смс с левых номеров из рубрики «в порядке», «жива» или «обошлось».       гордеева вроде рада этим односложным вестям, а вроде хочется рыдать в подушку от безысходности: они не приходятся друг другу семьёй перед государством и начальством, несмотря на пятерых детей; её никто не обязуется ставить в известность, если что-то пойдёт не так; в глазах закона они — близкие подруги, а кровь — не вода, а дети — просто случайно будто копии обеих матерей.       катя варит кофе, мельком смотрит на себя в зеркало, отмечая залёгшие под глазами мешки, сероватый цвет лица и потускневшие от переживаний волосы.       ей думается, что когда [не если, а когда] юлька вернётся, то вновь лишит гордееву кофе, посадит на супер-правильное питание, потащит в тренажёрный зал и даже в салон красоты, который так любит [тщательно скрывая это от коллег].       она ждёт возвращения юли так, будто «жди меня, и я вернусь» — это девиз их отношений; будто не достаточно они ждали друг друга и общей смелости; будто дети не спрашивают, где мама, разбивая этим катино сердце на миллионы частей; будто ни на секунду не сомневается в том, что жена вернётся. [так и есть]       и поэтому когда с очередного неизвестного номера приходит только адрес, катя, не раздумывая, едет.       а петрович улыбается в усы у входа в мотель, а петрович идёт к своей машине прогулочным шагом, будто нет на нём камуфляжа и следов крови чужой, уже высохшей; будто он с рыбалки едет, а не с ближнего востока, откуда юльку буквально на руках выносил, чтобы к детям вернуть.       будто не было у него трёхмесячной войны с галей, не предлагал себя вместо соколовой оставить подыхать, не вываливал на министра компромат с единственным условием — верните юлю.       катя не останавливается, а круглов этого и не ждёт; садится за руль и едет домой: ему помыться хотя бы, да повязку на руке сменить, а уже потом — к гале, выговоры слушать.       катя нерешительно открывает дверь в номер, слыша шум воды из ванной комнаты, медленно проходит внутрь и садится на край кровати, отмечая разбросанную по полу защитную форму и берцы тридцать седьмого, что у кровати небрежно валяются.       бывший майор погружается в свои мысли, не замечая, как вода выключается, и тихие шаги по ковру тоже не услышав.       а юлька перед ней стоит с покрашенными в красный цвет ногтями, что под корень обрезаны [видно, что красила лишь для того, чтобы вновь ощутить себя женщиной и живой; красила, пока петрович рядом сидел, уже по пути домой; лишь бы вспомнить, что такое дом; что всё позади — понять].       а волосы юлины катя никогда такими не видела: они выгорели на солнце, длиной чуть ниже лопаток теперь, но потускнели и секутся так, что только стричь.       у соколовой шрамы новые от тренировок с холодным оружием, мозоли на ладонях, морщины в уголках глаз и на лбу плотно засели, но это — пустяки. она живая, здоровая относительно и дома, а роднее, важнее и нужнее — никого нет.       и ни одна из них не удивляется, когда катя падает на пол перед юлей, целуя хрупкие голые колени, прижимая к себе и обнимая; ни одна не стыдится слёз, что губы чужие и свои вперемешку покрывают;       не переживает ни одна за то, как со стороны выглядят — никто их не видит, а если и увидит — плевать. юлька дома. и это всё, что имеет значение.       и когда влажные поцелуи перерастают в страстные, а холодные юлькины пальцы ползут вниз, никто не сопротивляется.       когда соколова аккуратно привязывает запястья кати к металлическим прутьям кровати, будто боясь, что та — мираж, стоит только отпустить на секунду — и женщина исчезнет, никто не сопротивляется.       когда посиневшие от холода губы медленно скользят по горячей коже, покрытой мурашками; когда ледяные пальцы на контрасте касаются пылающих бёдер; когда вместо погружения в разгоряченные и обезумевшие желания — вдруг слёзы и юлька, что вытянулась вдоль обнажённого тела гордеевой, глотая слёзы и целуя ту в висок и скулу: никто не сопротивляется. не осуждает никто.