amortentia

Гарри живёт тихонько, стараясь не напоминать о себе даже себе самому. Мерлин его знает, что там в человеке умирает последним, версии расходятся, но в свои двадцать с лишним Гарри держится исключительно на мощнейшем упрямстве. Нужно успеть сделать хоть что-то по-настоящему хорошее, хотя бы на крошечную часть нейтрализовать последствия ужасной, ужасной, ужасной войны. Ему снятся кошмары. С того самого дня, когда Хогвартс был отвоёван, безносый ублюдок развоплощён, герои возведены на пьедестал и назначены даты похорон, Гарри почти не спит. То есть, около трёх лет, которые, с равной уверенностью, Гарри мог бы назвать и вечностью, и одним затянувшимся днём. Если бы не Гермиона, он бы точно уже давно соседствовал со старшими Лонгботомами в комнате с мягкими стенами и добрыми санитарами. Всё-таки, без женщины совершенно невозможно выжить. Гарри засыпает и снова, снова, снова видит, как Сириус медленно-мееедленно падает на спину и исчезает за полупрозрачным пологом Арки в Отделе Тайн. Снова и снова, по несколько раз подряд он видит, как Сириус пытается на прощание заглянуть крестнику в глаза, но Смерть забирает его раньше. Проснуться никак не получается, и Гарри вынужден переживать нестерпимую боль по кругу, и слушать заливистый, какой-то пугающе искренний смех Беллатрисы. Иногда на его руках снова умирает трогательный и отчаянно храбрый домовик Добби, и кровь у него блестящая, как карнавальный грим. Гарри всякий раз смотрит на свои руки, перепачканные разноцветными радужными блёстками, а потом видит ладонь Луны, закрывающей домовику глаза, и говорящей своим тихим потусторонним голосом «это нормально, Гарри, кровь домовиков, она как амортенция – каждый видит в ней то, что ему дороже всего». Во сне Гарри думает, что всё неправильно, и он должен бы видеть в этой проклятой крови змеиную чешую и платину, а не дурацкие блёстки, а когда просыпается, уверенно думает, что сходит с ума. В другие ночи Гарри видит во сне, как Джордж Уизли криво улыбается, глядя на убитую горем заплаканную мать и на разбитого отца, стоящих на коленях перед неподвижным телом сына, и говорит весело и легко: «Вы всё напутали, я Фред, я жив, всё в порядке. Это Джордж, но он придурок был, трус и слабак, его не жалко. Мам, ну не плачь, я живой». Иногда он видит Хэдвиг, которая приносит ему чёрное письмо, острый по краям прямоугольный лист, в котором написано золотыми буквами с пижонскими завитушками «все умерли», а потом наступает темнота, и он просыпается от собственных стонов и слёз. Все умерли. Какой же он Герой, если не смог спасти близких людей? Он, это он слабак и трус, не смог спасти стольких жизней. Ведь все они, все до единого, верили в него, надеялись на него, боролись под знаменем его имени, и погибли. Римус. Тонкс. Дракклов интриган Дамблдор. Северус. Родители. Седрик. Аластор. Колин. И ещё десятки, десятки, десятки безымянных смертей, ни одну из которых Гарри не смог предотвратить. «Ты не должен винить себя в этих смертях», - говорит Гермиона. «В войне не бывает без жертв, Гарри», - говорит Рон, - «В конце концов, ты победил». От утешений Рональда становится гаже всего, потому что он потерял брата, родного брата, и никак ему не скажешь, патетически заламывая руки «да что ты знаешь о том, что я чувствую?!», потому что он знает. Знает, будь неладна гриффиндорская добродетель, и прощает. Говорит «могло бы быть хуже». Говорит «если бы не ты, Гарри, не выжил бы никто». Говорит «только представь, что было бы с Гермионой, ведь она маглорождённая», и Гарри представляет в к р а с к а х. Гарри упрямо продолжает с у щ е с т в о в а т ь, потому что знает, что такое утрата. Он просто дьявольски боится причинить ещё одну боль тем, кто сумел выбраться из этой ужасной войны живыми. Хотя, возможно, скорее всего, без него его близким стало бы легче. Погоревали бы, грустно сказали «война его слишком непоправимо покорёжила», и, со временем, смогли бы забыть. Гермиона сильная, Рон вообще боец – они справятся. Что до остальных… да нет никаких «остальных», все пытаются хоть как-то жить свои жизни, и до героя им нет никакого дела. Сделал дело, спас Британию, и молодец. Гарри их не винит, да и не нуждается особо. Врет. Врёт крохотно, едва заметно, в слишком важном, чтобы об этом говорить. Да и нет смысла, с самого начала было очевидно, что нелепое и противоестественное чувство обречено на феерический провал. Поэтому Гарри старается спать как можно меньше, почти ни с кем не разговаривает, отчаянно нуждаясь в таком же помешанном на своём деле гении-зельеваре, потому что его жалких познаний в этой области явно недостаточно, а штатные зельевары Мунго не справляются даже с его бессонницей. Не так, чтобы Гарри был склонен к капризам и, уж тем более, к скандалам, поэтому, предприняв несколько попыток оспорить своё право работать сверхурочно без повышения жалования, сдаётся под натиском мистера Сметвика, и отправляется домой ещё до ужина, твёрдо пообещав назавтра не появляться на работе ни под каким предлогом. Снотворные зелья не помогают, поэтому он царапает короткую записку на бланке рецепта, возвращается домой камином и, зачаровав листок так, чтобы он превратился в кривоватого и нелепого журавлика, отправляет его через окно на этаж ниже, к Гермионе. Откуда у него появилась манера отправлять короткие послания подруге именно таким способом, он предпочитает не думать. У огневиски в компании Гермионы есть небольшой шанс свалить его в сон без сновидений хотя бы на несколько часов. В ожидании ответа Гарри мается, меряя гостиную нервными шагами, отмечает порядок, и кривится от укола болезненной благодарности к лучшей женщине во вселенной. «Герм, у меня работает ванная? Где лежат драккловы полотенца? У меня есть мыло? Я совершенно не знаю, что и где у меня в доме лежит». Гарри ненавидит себя за эту беспомощность, но где-то на периферии сознания ворочается мысль о том, что ему нужна забота, а самой Гермионе, кажется, жизненно необходимо её давать. Так что получается что-то, отдалённо напоминающее корявую гармонию. Вместо ответного журавлика раздаётся стук в дверь. Гарри, слепо смотрящий в окно на крыши соседних домов и белёсое солнце, вяло выглядывающее из-за хмурых облаков, никак не могущих решить, становиться ли им тучами, отпирает дверь коротким заклинанием, и как-то не находит в себе сил обернуться. - Привет, - говорит густой женский голос, и Гарри всё же поворачивает голову, потому что не ожидал этого визита. Панси Паркинсон, облачённая в домашние шорты и растянутую футболку явно магловскго происхождения, смотрит на него из-под густой чёрной чёлки, и осторожно улыбается. - Эм?.. - Герм занята, - говорит гостья, проходя в квартирку, - возится с ужином, параллельно что-то строчит и читает… ты же её знаешь, она как увлечётся новой книжкой… Гарри невольно улыбается, потому что да, знает. Несмотря на все пережитые кошмары, Гермиона не потеряла своей страсти к новым знаниям и чтению, как и в далёком детстве, считает, что в книгах можно найти ответ на любой вопрос, и уже второй год корпит над работой «влияние магии на человеческий организм». В редкие минуты просветления Гарри живо интересуется её теориями и наблюдениями, делится своими догадками и выводами, сделанными на работе, да и сам многое берёт на заметку. - У меня есть все инструкции, - улыбается Панси, с которой Гарри виделся всего-то пару-тройку раз. Сильная, независимая, красивая девушка ему скорее симпатична, тем более, она слизеринка, а это для Гарри всегда было неоспоримым плюсом. Но всё же, сейчас он мало что понимает. - Какие инструкции? - Спокойно, Поттер, не дрейфь, - смеётся Паркинсон, и расправляет плечи. – Мне велено показать тебе, как включить воду, выдать тебе все принадлежности и проследить, чтобы ты не утоп. Не бойся, подглядывать не буду: тощие мужские задницы вне моих интересов. Панси пристально смотрит в ошарашенные глаза больше похожего на Хагрида, чем на человека Гарри, и притворно вздыхает: - Ох, горе, от неё ничего не дождёшься, придётся самой. Мистер Поттер, доношу до вашего сведенья, что мы с мисс Грейнджер состоим в романтических отношениях уже довольно продолжительное время, поэтому мне было доверено позаботиться о вашей чистоте, пока моя девушка занята научной работой. Гарри молчит довольно долго, только хмурит густые брови, потом чешет колючую щёку и снова хмурится. - Вы встречаетесь? - Типа того. - Вот почему она за Рона не вышла… Панси немного медлит, после чего смеётся, мелодично и очень искренне. Весело смеётся, Гарри уже давно отвык от такого смеха. Последней на его памяти смеялась Беллатриса, и это был совсем другой смех. - Думаю, что у рыжего тоже были свои причины. Ты не одобряешь? - Почему?.. Я рад… да, я рад. Здорово, что так вышло. Интересно, почему Гермиона мне не рассказала? - Да потому, - Панси, проведя ревизию указанного ей шкафа, встаёт, подбоченясь, и выглядит очень даже внушительно. Всё же, женщины очень опасные, Гарри всегда так считал. – Да потому, что ты, Поттер, с головой в своей работе и в своей депрессии, ты же не видишь нихрена вокруг, мордредов сын! Во имя Мерлина, какой смысл что-либо тебе говорить, если ты ничего не видишь и не слышишь? Нет, я понимаю, без шуток понимаю, что тебе очень сложно. Я с уважением отношусь к твоим чувствам, но Гермиона буквально помешана на твоём шатком душевном равновесии, поэтому не хотела тебя ранить… понятия не имею, чем тебя могло ранить известие о том, что у неё всё в порядке с личной жизнью, но переспорить её я не смогла. Ты уж прости меня, я-то слизеринская ведьма, мне же всё ни по чём, так что я… - Не говори так. Я не выношу дискриминации на почве факультетов, - Гарри передёргивает плечами, и пытается как-то переварить свалившиеся на него известия. – Вы встречаетесь, и это здорово. Я всегда знал, что она умница, и никогда не будет судить людей по какому-либо обобщающему признаку. - Камин-аут удался, - улыбается Панси, - возможно, Герм меня не припечатает Круциатусом за своевольность. - Не говори глупостей. Она на такое не способна. - О, ты даже не представляешь, на что она способна, - со значением говорит Панси, берёт из шкафа полотенца и несколько пузырьков, оглядывается по сторонам и решительно кивает. – Видимо, ванная там. Давай, герой, вперёд, навстречу чистоте и релаксу. Я подожду, пока ты отмокнешь. - Не стоит… - Стоит-стоит. Я жить хочу, а твоя подружка крайне трепетно относится к исполнению своих приказов. Гарри не находится, что ответить, берёт банные принадлежности и, не без помощи своей новой няньки, включает горячую воду в ванной. Ужас какой, Мерлин, во что он превратился? В болотной острой депрессии, конечно, крайне тяжело, но вот в минуты просветлений становится ещё гаже. Не герой, а посмешище и геморрой для окружающих. В горячей воде Гарри умудряется задремать и не видеть никаких снов. Просыпается он от очередного стука в дверь и строгого вопроса жив ли он. - Да-да… да, я в порядке, уснул. Волосы оказываются такими спутанными, что даже моющее зелье берёт их не с первого раза. Гарри, кажется, после битвы за Хогвартс отмылся быстрее. Впрочем, тогда в крови бушевал адреналин, и сил было куда больше. С трудом натянув нелепый бордовый халат прямо на мокрое тело, Гарри выходит в гостиную, и вздрагивает от внимательного и весёлого взгляда девушки. У Панси такая энергетика, что ему кажется, будто они знакомы уже не одну сотню лет, и смутиться никак не получается. - Извини, я что-то слегка не в себе. Как и всегда, собственно. - Нормально, - Паркинсон отмахивается от ненужных извинений. – Садись, сейчас я буду вспоминать всё, чему меня учила мама, мастерица делать из папы человека. Так что ты сейчас тоже станешь чем-то напоминающим этот биологический вид. Да-да, бородища, конечно, в моде, но мы с тобой взрослые люди и будем отходить от мнения большинства. Между прочим, эта чёртова растительность на лице стала популярной именно из-за тебя, законодатель мод. Гарри опять непонимающе хмурится, но покорно садится на единственный в квартире стул, безропотно принимает кружку с горячим отваром неизвестного состава, и пьёт его маленькими глотками. - Не бойся, не отравлю. Так, глаза закрой, и не дёргайся. Я впервые собираюсь побрить мужчину, Мерлин, помогай. Незнакомое заклятье звучит смешно, но Гарри послушно сдерживается, только мелко вздрагивает, когда щёк слегка хаотично касается незримое лезвие. Без косматой бороды он чувствует себя голым и дурацким. - Слушай, Поттер, да ты красавчик, - выносит вердикт Паркинсон, оглядывая плоды работы своей волшебной палочки. – Совсем юный и бессовестно хорошенький. Слышишь, ты. Это же просто преступление – прятать такую мордашку от почтенной публики. Гарри с ужасом осознаёт, что удушливо краснеет под шквалом комплиментов едва знакомой девушки, и снова не находится с ответом. - Бьюсь об заклад, что у тебя было бы в сотню раз больше пациентов, готовых принять от тебя любое лечение, если бы ты выглядел вот так всегда. Так, теперь патлы… ох, Гарри, детка, мне бы такие кудри… я сейчас удавлюсь от зависти! Почему всё лучшее достаётся мужикам, которым это нахрен не нужно? И ресницы у тебя просто загляденье. Лань невинная, держи меня Мордред. - У тебя красивые волосы, - задушено выдыхает Гарри, и жмурится сильнее. – Только не обстригай, мне будет неуютно… Паркинсон хмыкает, немилосердно вертит голову своего пациента, крепко ухватив прохладными пальцами у висков, тянет за пару прядок, и смиренно вздыхает. - Ну, тогда хотя бы так… благородная косица в духе почтенных лордов тебе не пойдёт, так что пусть будет так. Панси ловко собирает ещё влажные смоляные кудри в хвост, перевязывает весёленькой радужной резинкой со своего запястья, и критически оглядывает результат. - Ну всё. Была бы я натуралкой, влюбилась бы по уши. Гарри саркастически фыркает. - Так, мужчинам слова не давали, - смеётся гостья, - надень вот это вот, я, кажется, нашла именно то, о чём говорила Гермиона, и спускайся к нам к девяти. - Я не очень хорошо себя чувствую… - Вот и почувствуешь хорошо. Чего ради Герм вертится на кухне как последний домовой эльф уже несколько часов? У нас сегодня званый ужин, будут гости. И нет, нет, даже не начинай, никаких отказов. Не явишься, мы сами придём. С тарелками, кастрюлями и гостями. - Какими гостями… - едва слышно выдыхает Гарри, в какой раз убеждаясь в своей неспособности спорить с женщинами. - Хорошими гостями. Рон твой обещал явиться, Теодор и… и ещё кое-кто. Гарри с ужасом представляет себе эту толпу народу, но кисло кивает, соглашаясь. Панси уходит, ещё раз напомнив, какие муки ада ждут подопечного её сердобольной девушки в том случае, если этот самый подопечный не явится вовремя, и Гарри, наконец, остаётся один. За эти, в общей сложности, сорок минут общения с Паркинсон он, кажется, исчерпал свой годовой лимит коммуникации с людьми, и теперь больше всего хочет заснуть и проспать пару суток. Он даже малодушно сочиняет ещё одного журавлика, в котором пишет «Герм, милая, можно, я останусь дома? Совсем не хочу ни с кем разговаривать», и почти сразу получает ответ. «Гарри, пожалуйста, я очень хочу, чтобы ты пришёл. Я столько раз шла у тебя на поводу, можешь ты всего один раз пойти мне навстречу? Будет здорово, никакого натужного веселья, просто встреча с хорошими людьми». Гарри вздыхает и обречённо пишет: «Только ради тебя. Кто такой Теодор?». Теодор Нотт, это, как выясняется, однокурсник Панси, «во всех смыслах отличный парень», Гермионе даже кажется, что он Гарри непременно понравится. - Мне никто не нравится, - мрачно сам себе говорит Гарри и трёт непривычно гладкую щёку, едва заметно пахнущую лавандой и красным апельсином.