Самая красивая картина

почва зыбка ошибка за ошибкой - вот и весь твой путь смотреть как серебрится водная гладь и ничего не ждать да и нечего ждать сначала ты станешь взрослым а затем не встанешь с колен теперь ты сам себе друг ты сам себе круг бесконечный плен в тишине окруженной квадратом все пройдет когда-то Элли на маковом поле - Нечего ждать

Он лежал на кровати уже третий день. В планах вставать у него не было. Перед глазами мелкали моменты из прожитой жизни. Самые яркие воспоминания. Хорошие и плохие, обидные и приятные. Все они были прожиты до семнадцати лет. Именно тогда он сломался. После семнадцати его с жизнью не связывали уже никакие воспоминания. С потолка на него сыпались звезды. Он ненавидит свою жизнь. Мин Юнги ненавидит свою работу, рутину, даже аватарку в соцсетях. Он понял это только сейчас. В этом мире его ничего не держит. Он ничего не чувствует. Ему 29 и он не чувствовал с 17 лет. Именно тогда он решил поступать на экономику. Именно тогда он брал кисть с краской в последний раз. Тогда он закрасил полотно с яркими красками толстым слоем белила. А сейчас кто-то усердно, губкой и вонючей теплой водой с мылом смывал это белило, раздирая, казалось, зажившие раны в кровь, оголяя когда-то яркие краски. Это так больно. Чувствовать кровь, текущую из разодранных ран. Понимать, что 12 лет не происходило ничего, чего бы хотел ты. Он приподнялся и открыл окно, став на подоконник. Холодный ветер больно колол слезившееся глаза, пробирал до мозга костей и обжигал холодом грудную клетку и горло. Странно, но он никогда не задумывался о суициде. Может, пора? Ему ведь станет легче? Нет. Не станет. Он знает, что не станет. В глубине души он всё еще хочет почувствовать. Хочет смыть белило с полотна своей жизни навсегда. Хочет залить его ведром самых разных красок. Изобрести свой собственный цвет. *за три дня до этого* — Эй, смотри, куда прёшь! Мин Юнги шел по улице, приближаясь к зданию с застекленными стенами. Скорее всего, он сейчас получит выговор от нервного начальника, пойдет в свой кабинет, просидит там без дела целый день, напишет вечером какой-нибудь отчет и поплетётся обратно домой. Нет, это точно будет именно так. Потому что именно так буквально всю его жизнь. Зачем что-то менять? Сейчас же, когда он переходил улицу, и не было никакой угрозы нарушения его заезженной до дыр рутины, какой-то индивидуум на мопеде на большой скорости врезался прямо в него. Юнги отлетел в сторону где-то на метр и упал на спину. — Эй, смотри, куда прёшь, сволочь! - выкрикнул он, поднимаясь на локтях на асфальте и жмурясь от боли, которая пульсировала по всему телу. Но эта малолетка в шлеме уже оседлала свой мопед и помчалась дальше, на встречу приключениям. Это было больно. Чувствовать кровь, текущую из разодранных ран. Понимать, что 12 лет не происходило ничего, чего бы хотел ты. Все могло закончиться в эту самую минуту. Когда он шел на ненавистную работу по изученной до тошноты дороге. Как и в любое другое отвратительное утро. Он не оставил после себя ничего. Не оставил в себе ничего. Все могло закончиться в эту самую минуту. Но ведь не закончилось, так? Это значит, ему повезло? Судьба дала провалившемуся с первой попыткой лузеру Мину Юнги второй шанс? В тот день он не пошёл на роботу. Он вернулся домой и канул в воспоминания без остатка. Ему важно было понять, хочет ли он вообще что-то менять. В воспоминаниях он был таким счастливым. Но мысли о том, что это всё лишь мечты и он должен вернуться к «нормальной» жизни не отпускали его. Он разрывался между двумя этими полярно противоположными решениями. Ему страшно. Идти в неизвестность страшно, но и остаться на месте тоже страшно. Страшно, что если останется, то судьба больше не даст Мину Юнги второй шанс. Он не знал правильно ли то, что с ним происходит. Слишком мало информации, чтобы сделать правильный выбор. Слишком страшно, чтобы пошевелиться в ту или иную сторону. Поэтому он просто оставался в состоянии «где-то между». Это легче, чем что-то решать. Не ходил на работу, не выходил из дома, просто уже третий день сидел на кровати и думал. В голове его крутились разные мысли, прилетавшие с тех самых противоположных полюсов. Хаотично перемещались в его голове как пчелиный рой. Мешали сосредоточиться своим разногласым жужжанием. Сейчас он сидел на холодном подоконнике прижавшись лбом к стеклу, по которому нещадно тарабанил дождь. На улице было темно и холодно, но в то же время тихо и спокойно. Сила, с которой тишина ночи, перебиваемая лишь дождём, давила на сердце, не поддавалась измерению. Ему так не хватает постоянства, которое у него было, когда он был словно во сне, ничего не осознавал и не понимал. И поэтому он будет сидеть здесь завтра, и послезавтра, и все последующие дни. Потому что он не может. Потому что он никогда не сможет. Сделать шаг в неизвестность — нет, это не для него. Слеза, скатившееся по щеке, обожгла сердце тихим отчаянием и он заплакал навзрыд. «Ты не сможешь, только не ты» - пронеслось где-то в сознании. Но решение возвращаться назад не спешило всплывать. Ведь страшно. Просыпаться сложно, жить страшно, но засыпать, возвращаться назад - вот, что страшнее всего. Под такие мысли его голова сползла на колени и он заснул тревожным сном впервые за три дня. * * * Яркий солнечный свет пронзил его сон своими лучами. Он не хотел просыпаться. Голова медленно поднялась с колен, на которых красовались засохшие пятна от слёз. Глаза были красными и мешки под ними ещё более заметными, чем вчера. Всё тело будто бы окаменело и совершенно не слушалось. Голова оттягивала обратно на колени своей тяжестью, её будто залили свинцом. В ней было как никогда пусто. Просто не было сил о чём-либо думать. Его будто бы выжали, не оставив энергии вообще ни на что. Поэтому он просто положил голову обратно на колени, уже на бок, с мягким хрустом провернув позвонки, и тупо уставился в окно. Он не особо вникал в то, что за ним происходило, сейчас он вообще не о чём не думал. Просто наслаждался этой тягостной пустотой. Пролежав так где-то полчаса, он почувствовал, что сейчас у него достаточно сил, чтобы оторвать голову от колен и посмотреть на беззвучно тикающие на стене часы. Пол первого. Ему это не о чём не сказало. Секундная стрелка медленно ползла по циферблату, подтягивая за собой остальные. Так вяло мысли по его голове ещё никогда не ползали. Эта пустота перебивалась лишь импульсами движений и медленным осознанием того, что всё было зря. Судьба поставила на него ставку и проиграла. Думала, что мертвец оживёт, а вместо этого он умер ещё раз. Окончательно. Слёзы уже не катились по щекам. Всё было зря. И он не знает, что теперь делать. Белило слишком больно смывается. Состояние «где-то между» стало состоянием «прямо посередине» непроглядной бездны без вариантов побега. Он посмотрел на загоревшийся экран телефона. 5 пропущенных и 7 непрочитанных сообщений от Сокджин-хёна. Последнее, от которого как раз таки загорелся экран телефона, капс-локом гласило: «МИН, МАТЬ ТВОЮ, ЮНГИ! ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС ЖЕ НЕ ОТВЕТИШЬ МНЕ, ТО Я НАЙДУ И УБЬЮ ТЕБЯ СВОИМИ РУКАМИ!!!». Юнги закатил глаза и отвернулся от экрана. Отвечать хёну сейчас у него не было ни сил, ни желания. Под такие мысли он перевёл взгляд обратно на окно. До тошноты яркий солнечный свет озарял обычные будни обычных людей. Всё на этой улице было таким же, как и всегда, когда Юнги смотрел на неё из окна. Не то, чтобы он особо вдумывался в происходящее, просто всё было как обычно. Всё, кроме одной маленькой детали. Ну, не такой уж и маленькой. Это был парень, лет двадцати двух, стоящий на дорожной узкой аллее и поющий прохожим с сумкой подле его ног. В сумке находился скудный заработок, который редко пополнялся парой монет. Парень был очень худым, одетым в потрёпанную одежду, явно не самую новую. На его ногах были дырявые тканевые кроссовки, судя по виду единственные. Чёрные волосы относительно коротко подстрижены и обрамляют худое лицо мальчишки. Карие, добрые глаза вглядываются в каждого проходящего мимо, надеясь увидеть в нём что-то, ведомое только ему. Когда кто-то безмолвно бросал в его сумку несколько мелких купюр, его лицо озаряла такая жизнерадостная улыбка, будто каждый собственный вдох приносит ему радость, а человек, положивший деньги, является самым замечательным на этой планете. От такой яркой и бескорыстной улыбки на лице уличного певца, люди, до этого шедшие с угрюмыми минами на роботу, смотрели на него осуждающе сощурившись и уже жалели, что положили деньги в его сумку. А он всё так же благодарно жмурился и смотрел им вслед, продолжая петь. Когда он в очередной раз улыбнулся, а в глазах заплясали счастливые искорки, так что аж дух захватило, Юнги тоже невольно расплылся в улыбке. Он встал на подоконник и открыл окно настежь, высунув из него ногу, и продолжил наблюдать за мальчишкой. Тот, воодушевлённый своим занятием, не замечал странного мужчину в доме через дорогу. Тем лучше для Юнги. Он просто продолжал улыбаться, смотря на пышущего жизнью и молодостью уличного певца, увлеченного своим занятием на будничной, однообразной аллее. Парень был словно впрыском ярких красок на абсолютно серой во всех остальных местах картине. Юнги вдруг невероятно захотелось нарисовать мальчишку. Чтобы красиво и в красках. Чтобы возвысить в прекрасном образ этого парня. И его неповторимую улыбку. * * * Юнги не знал, сколько просидел над рисунком, но сейчас, когда на улице была глубокая ночь, он был готов. Он использовал почти все краски и перепачкал почти все кисти, которые у него не поднялась рука выбросить при переезде из Тэгу. Уже много лет он так увлечённо и страстно не отдавался ничему, как отдался этой картине. Он рисовал, вкладываясь в каждый мазок кисти, в каждое прикосновение к холсту. До малейшей мимической морщинки на лице лучезарно улыбающегося мальчишки, до самой последней счастливой, окрыляющей мысли в добрых карих глазах. Когда Юнги смотрел на него, когда он пел на улице, ему хотелось забыть обо всём и очень долго плакать, но одновременно было так весело и радостно, что хотелось смеяться, как сумасшедшему и улыбаться вместе с пареньком, который даже не знал о его существовании. Из головы вылетали со свистом все тревоги и переживания, оставался только этот мальчишка. Что это было, Юнги не знал. Но этот парень заполнил его мысли и решительно не хотел покидать их. С Юнги такого никогда не было. Он утонул в роботе над картиной, забыв обо всём на свете, в том числе о воде, еде и здоровом сне. Забыл о своих тревогах и вложил в картину частичку себя. Теперь, когда она была готова, Юнги переполняло чувство удовлетворённой усталости, но в то же время ему казалось, что что-то не так. Сейчас он сидел, смотрел на картину и воспроизводил в голове образ поющего мальчишки. Было видно, что он отдавался работе на улице сполна, что ему нравиться своё дело. Что он действительно наслаждается каждым вдохом, каждой нотой, вылетающей из горла. Юнги снова и снова улыбался воспоминаниям о пареньке, воспроизводил малейшую деталь его образа в своём воображении. Ту самую широкую искрению улыбку. И тут Юнги осенило. Он понял, что было не так. Он ведь никогда не сможет отдать эту картину своему вдохновителю. Никогда не сможет увидеть улыбку на его лице, вызванную своим рисунком. Да и вряд ли он ещё когда-нибудь вообще увидит его снова. Эта мысль не давала ему покоя. Получаеться, он зря нарисовал его? Ведь зря, если этот поющий мальчик никогда не улыбнётся, увидев её. Никогда смущённо не отведёт взгляд от неё, не погладит по грани холста. Юнги взял картину, поставил на подоконник, сел напротив и стал смотреть в окно. Небо этой ночью было ясное, и от того густо усыпано маленькими звёздами. Если посмотреть вверх, можно утонуть в их количестве и бескрайности ночного неба. И с каких пор Юнги стал замечать такие вещи?