Цветущие васильки

Блондинистые волосы юного защитника города любви были взъерошены, на губах уже застыла кровь от частых покусываний, а в глазах стоял ночной Париж, что будто пропускал его из виду, мелькая частыми огоньками фар машин или высоких фонарей. Чувствительные кошачьи уши улавливали каждый сигнал и размытые звуки, отдаленно напоминавшие голоса. И Нуар внезапно подумал о том, что был бы рад услышать сейчас только один голос — голос его Леди. Его Леди, что несколько минут назад кричала о любви некому анониму, который раз уж смела отвергнуть преданного напарника и исчезла, оставив после себя осколки. Он — Адриан Агрест — уже несколько лет посвятил тому, чтобы влюбить в себя холодную и неприступную — как каменную стену — девушку, чьи забавные хвостики вызывали у него чувство умиления. Она бросила его. Оставила на съедение всему миру, такому же жестокому, как она сама. Поэтому сейчас он стоял перед своей напарницей по фехтованию с той же самой розой в руках, от какой отказалась героиня в красном костюме. Яркий оттенок её супергеройского одеяния теперь напоминал Агресту кровь. Кагами отдаленно напоминала ЛедиБаг, и Адриан корил себя за то, что просто искал замену своей незаменимой Божьей Коровке, но иначе он просто сорвался бы и позволил акуме вселиться в него. « — Если я акуманизируюсь, ЛедиБаг все-равно всех спасет. Я ведь ей не нужен, — невзначай перед глазами пронеслась ее фраза, сказанная Аспику (то есть Нуару самому, но она этого не знала): «Мы и без Кота справимся». Это больно кольнуло в сердце. — Парень, ты же понимаешь, что ты отчасти сильнее? — заговорил Плагг, и подопечный закатил глаза. — Бражник этим воспользуется, и ты уничтожишь весь мир своим катаклизмом. — Но хотя бы так, она заметит меня. — Ты себя вообще слышишь? Если положить вонючий сыр на самое лучшее место, он не станет приятно пахнуть!» — Кагами… — вздохнул, представляя перед глазами лицо ЛедиБаг. — Это тебе. Протянутый цветочек тут же оказался в ее руках, Агрест понял, что назад пути нет. Цуруги встала на носочки, чтобы дотянуться до его губ, и положила руки на его плечи. Кажется, сейчас случился самый страшный и несбыточный, по мнению Маринетт (ох, как же она ошибалась), кошмар. Настоящая катастрофа. Неизбежное произошло тогда, когда губы Агреста наконец сомкнулись на губах Кагами. Теперь Дюпен-Чен была уверена в том, что останется несчастной всю свою жизнь. Корзинка с макарунами в сопровождении с характерным звуком ударилась об асфальт, а парочка даже не обернулась, чтобы посмотреть на источник звука. Можно было сказать, что они были слишком увлечены друг другом, всё остальное было не важным. «Может, Кагами заставила Адриана поцеловать ее? Или воспользовалась тем, что он впал в ступор? Нет, она точно ведьма и подсыпала ему любовное зелье, только вот… куда?» Они целовались прямо перед всей школой, на глазах у всех. На глазах у Маринетт. Алья была готова взорваться от злости. Ее подруга вот уже несколько лет пыталась ему угодить: дарила подарки даже на самые незначительные праздники (такие, как именины пятого имени), ухаживала и всегда брала с собой таблетки от аллергии. Для него. И после всего того добра, что она сделала по отношению к нему, он позволял себе такое? Роуз, Джулека, Милен и Аликс — каждая из них была не в меньшем шоке, чем сама синеволосая. Чувствительная Лавьян даже пустила слезу (и далеко не от радости). Вся школа знала о симпатии Дюпен-Чен к Агресту, кроме него самого. Как можно было быть таким слепым? Пальцы мелко задрожали и сжались в кулак, в глазах появилась влажность. Всё размылось до такой степени, что она еле различала силуэты стоявших перед ней людей. Мужественно держалась, но слеза все-равно покатилась вниз и пробежалась по подбородку, оставляя соленую дорожку после себя. Поникла, скрепя зубами. Откуда-то взявшееся «Феликс!» заставило поднять слезящиеся глаза и взглянуть на человека, обратившегося к Грэм де Ванили. Теперь вполне логичный вопрос: откуда здесь он? Пришлось обернуться, чтобы увидеть Луку, что сжимал свою гитару и с жалостью смотрел на её заплаканное лицо. Конечно, он тоже переживал за нее. Человек, который несмотря ни на что готов был выслушать и поддерживать, испытывал к ней невзаимную симпатию и радовался, когда она могла нормально поговорить с Адрианом. Только когда он удивленно вскинул брови вверх и приоткрыл рот, Маринетт осмелилась посмотреть на то, что происходило перед ней. Почти вся Франсуа Дюпон собралась вокруг учеников определенного класса, наверное, только потому что Агрест являлся знаменитостью. Нелепо. Совершенно нелепо. — Извини, — было единственным, что произнес Грэм де Ванили прежде, чем ударить своего брата. Зачем? Никто не мог быть равнодушен к дочери Дюпен-Ченов, и Феликс был одним из ее тайных поклонников, если его можно было таким называть. Казалось, он любил ее даже больше, чем книги по психологии, а это являлось чем-то из ряда вон выходящим. — Но я ненавижу тебя. Твердо. Жестоко. Адриан не заслуживал этого, но это рано или поздно должно было произойти. Неужели все эти годы он не заметил ни одного томного вздоха и пары васильковых глаз, что были устремлены исключительно на него? Феликса это выводило из себя как никогда сильно. Цуруги села на колени рядом со своим новоиспеченным парнем, и коснулась подушечкой пальца сломанного носа. Маринетт же видела все в замедленной съемке. Какую боль причинил Агресту брат, как тот скривился от боли, а в голове засело немое «Зачем?». Дюпен-Чен не сразу заметила, как широкая грудь Грэм де Ванили загораживала ей Адриана и Кагами — он тяжело дышал. Всё, на что хватило сил, это опустить голову на белую рубашку, на которой появились капельки крови после сокрушающего удара, нанесенного брату, и глубоко вздохнуть. Нелепо. Совершенно нелепо. — Зачем? — Он заслужил. — Никто такого не заслужил. — Ты не заслужила такого, Дюпен-Чен, — привычка называть ее по фамилии, кажется, останется надолго, а именно — до того момента, пока она не станет мадам Грэм де Ванили. Блондин твердо решил, что нашел свой жизненный путь и незаменимую спутницу. — Кто угодно, но не ты. Уткнувшись в темные волосы Маринетт, он вдруг почувствовал запах цветущих васильков — своих любимых цветов. Еще один повод вечно любить ее. — Не плачь, хвостики, — услышал всхип. — Спасибо, Феликс. В этот день разбилось не одно сердце.