Круг

       Моя Смерть живёт на планете Земля. В соседнем доме, и наши кухни находятся напротив друг друга.        Моя Смерть носит черные вещи, у неё хроническая бессонница и панические атаки. Моя смерть – это слишком серьёзный мужчина со слишком суровым лицом.        Мама как-то сказала, что он бывший военный и недавно вернулся с фронта. Я не уверен в ее словах. Я знаю, что бывших военных не бывает, а с фронта не возвращаются даже живые. Я знаю, ведь мои дед и прадед такие. Телами умирали дома с родными, а душа издохла в железных тисках войны.        У моей смерти издохла не душа, а сердце и разум. Поэтому, сам того не ведая, он овладевает моими.        Максим, так он представился мне однажды утром, курит по средам и гоняет на байке по субботам. Взгляд у него тяжелый, долгий. И усмешка на губах. Он прямой, без второго дна и хитрых планов, без до дрожи осточертевших правил и советов, о которых никто не просил. Простой. И дышит осенним ветром с нотками свободы.        Сокол, так назвал его приехавший недавно товарищ, не смотрит телевизор, не спит с четверга на пятницу и единственный из нашего двора, кто читает газеты. Он часто начинает озираться по сторонам и, с периодичностью в пару дней, задыхается от вида сослуживцев, что не вернулись к родным, но преследуют его.        Мишунь, так называет его жена, по утрам готовит блинчики, читает книги и улыбается с ямочками на щеках. Так он улыбается только ей.        От каждого «Мишунь» у меня что-то тянет под рёбрами. Мама говорит, что это ерунда, а Лучик смотрит печальными глазами и тянет в пиццерию. Она боится, я тоже. Психолог говорит, что это подростковое. Врач говорит, что так продолжаться не может. Отец же хлопает по плечу.        Отец вообще часто по плечу меня хлопает. И еще чаще обнимает и поит какао. С ним спокойно. Он понимает и принимает. У него тоже тянет под рёбрами от маминых улыбок в сторону моего отчима. У моего отца смерть тоже живёт на Земле. Его смерть дала мне жизнь, а потом ушла, боясь увидеть седину в волосах, которые так любила заплетать.        После каждого «Мишунь» я не ем пару дней. Рик сказал, что напишет о нас рассказ. А моя смерть спрашивает о том, случилось ли что. Макс заботливый. Макс хороший. Мы вместе пьём чай на нашей крыше чужого дома.        Я же называю его «Солнце», у себя в голове, поздней ночью, вспоминая его запах.        Моя смерть старше меня на пятнашку. Мама ругалась из-за нашего общения. Отчим смотрел с сочувствием и пожимает плечами.        Мама всегда ругалась на мои истории, а отчим на них пожимал плечами. Иногда мне кажется, что им стало легче дышать, когда я перестал упоминать Круг и свои проблемы. Возможно, им так легче делать вид, что у нас все хорошо и мама не скучает по папе, а на запястьях отчима нет потемневших инициалов, а возможно, им стало проще не бояться за мою жизнь.        Иногда, сидя на кухне напротив окна, я наблюдаю как моя смерть целует свою жену, и как потом она водит к ним домой своих любовников. Он знает об этих изменах. Мне иногда кажется, что и обо мне он тоже знает. Но молчит.        И это невыносимо.        Хуже только, когда его забирают в холодные объятия панические атаки. Хуже только лететь в одной кофте через лестничные пролёты и двор, судорожно открывать дверь его квартиры своим ключом и каждый раз наблюдать за его смертью в своих руках. Смотреть, как паника топит его в своих волнах и шептать о том, что он нужен; до судорог сжимать в своих объятиях и умолять дышать в одном ритме со мной.        Каждый раз после я теряю пару лет. Русый цвет легко прячет седину.

***

       98% - именно столько людей на планете имеют соулмейтов. Из них всего 50% имеют шансы встретиться. И лишь 17% счастливы вместе.

***

       -Знаете, никогда шутка про то, что я бревно не была столь актуальна,- усталая усмешка скользнула на губы Иры, когда она показала рисунок Древа судеб на своей спине.       А через неделю бледный Мир скинул ей на колени пачку документов и что-то тихо прошептал, за что тут же получил шутливый подзатыльник от Лу, которая проходила мимо.       Уже выходя из Логова под утро, я увидел, как Ира задорно улыбаясь, о чем-то разговаривала с Миром, что бледными губами изредка касался ее макушки.

***

       -К черту любовь, я жить хочу,- сказал Мир после очередного приступа кашля, когда на загорелых ладонях остались окровавленные бутоны ромашек.       Через пару дней на его имя пришел букет этих самых полевых цветов с документами на удаление ханахаки и запиской: "Нашей любимой клумбе, от Грута". И Фунт рассмеялся впервые за долгие месяцы тишины. Никто из Круга ни сейчас, ни после не показал вида, что знает от кого подарок.

***

       «Я ей не нужен,»- прожигал обреченным взглядом Влад, имя своей нареченной. Иногда, когда ему кажется, что никто не видит, он тоскливо смотрит на пианистку с третьего подъезда. Полгода назад она вышла за моего соседа скрипача.        «Я хочу дракона. Желательно китайского и на всю спину,»- под жужжание тату-машинки уведомил Фил, насчитав 135 имен на своей коже.        « Мне все чаще кажется, что при написании сюжетов наших жизней, наверху халтурили. Но вы справитесь, ведь не судьба определяет нас, а мы судьбу,» - именно так Лучик сказала, закутываясь в плед, в очередное туманное утра. Лишь после первой попытки суицида я обратил внимания на «вы». Лишь после второй, я узнал, о плакучей иве на ее груди, и что ее предплечья обвиты черной розой, а на лодыжках венок из гвоздики, амирата, лобелии и шальвы. Позже я узнал, что они означают ненависть.

***

       Книги нас обманывают с детства. Там всегда "долго и счастливо", хотя в нашей реальности существует лишь долго и несчастливо или счастливо, но недолго.        Мое недолго относится к двум процентам, что не имеют соулмейтов, его жена потеряла своего еще до рождения. И им вроде как хорошо.        От этого я чувствую себя вором, ведя свою смерть в Логово. Но я готов побыть эгоистом, ведь я люблю жизнь, а моя смерть - единственная причина, по которой я все еще дышу.