Круг

      "Я не знал сколько ей лет, но продолжал целовать её обледеневшие пальцы-косточки, молясь на неё, молясь за нее. Личная богиня смеялась и гладила нежно-ломано по щекам, смотрела ласково-грустно, как на неразумное дитя и никогда не останавливала. Моя погибель, моя свобода....       Лучик была выше других. Как что-то неземное, сбежавшее с небес, чтобы принять наши грехи и простить их перед последним вздохом. Она целовала разбитые костяшки чужие-близкие, смеялась сквозь кровь на губах соленную-горькую, как предательство, как разлука вечная. Пела уставшей душой воспоминания-потери, клеймила словами верными-знакомыми и сдирала руки в кровь о слишком жёсткие струны старой гитары. Её принёс Макс, как память о мёртвых.       Лу тогда лишь взглянула ему за спину и, покачав головой, протянула последнюю пачку-якорь. Она знала-слышала что-то большее, чем каждый из нас, верила в несбыточное, в то, о чем никто не знал и видела насквозь даже с закрытыми глазами. Она принимала, спасала, грела, впитывала нашу злобу и отчаяние, отдавая тепло и надежду сладкую-вечную. Поила нас ими, как мать своего ребенка молоком. И однажды вояка оставил свою огненную-сильную, остался с нами после заката кровавого-последнего и перестал дарить Ветру-Мотыльку седину холодную-мертвую, пеплом войны покрытую.       Наша павшая-мертвая, распятая собственными словами-действиями, с ободками цветов - проклятий на теле, была защитой, верой, опорой вечной-прекрасной. Только даже в тысячелетней мерзлоте появляются трещины, только мы не успели и не смогли защитить свое персональное солнце. Лучик всё чаще ходила в аптеку, всё чаще у нас пропадали бинты, всё чаще я замечал красные разводы на рукавах её кофты.       Но она молчала и оставалась светлой - пустой, с улыбкой на губах и в неизменной растянутой кофте, что досталась то ли от отца, то ли от дяди. Я никогда об этом не спрашивал, а она никогда не говорила правду. Самая лживая и честная из нас.       Странная, избитая, танцующая под дождем-бардом она была такой же звонкой и теплой, как ночное небо, такой же сумасшедшей, как гроза весной. Восхищалась осенней листвой и летними рассветами, ложила стихи под симфонию города и оставляла мокрые следы от ботинок на бордюрах. А после заката, когда утихали даже Мир и Ира рисовала на стенах подъезда двери-порталы. Ночами я слышал как они хлопали, а к перезвону её голоса добавлялся ещё один, знакомый-забытый. Словно в прошлой жизни оставленный.       Я знаю, что она слышала мои шаги в такие ночи, а она знает, что я слышу как её баллады оживают, но мы не говорим об этом, сидя на крыше дома. Мы слушаем мир и друг-друга, растягивая мгновения в вечность, или вечность растягивая в мгновения. Такой сюр. Она уютная-пропащая, с книгой в руках, я, чуждый её мирам, готовый идти за ней в Бездну. Отличная Шекспировская трагедия. Нам было хорошо вдвоём, пить какао, ловить снежинки ртом, обсуждать людей с высоты. Смотреть, как они словно растревоженный улей стремились куда-то и от кого-то, как-будто их жизнь зависела лишь от циферблата на запястьях. А может она и зависела, я никогда не понимал чужие стремления.       -Не ищи во мне спасение и цель, Рик. Все мы здесь падшие, все мы здесь одни...       Горячий шёпот в ладони и новая сказка, что останется здесь навсегда. Она, как и все в Круге не верила в долго и счастливо, а я просто надеялся, что наше недолго будет для нее спасением."

Пока еще Рик.