Круг

      -Сколько тебе лет?       -Не помню…       Она улыбается уголками губ, я смеюсь хрипло-потерянно, между пальцев кручу почти догоревшую сигарету и думаю, думаю, думаю. О ней, о несбыточных-сломанных нас, что никогда не произойдут. Не могу иначе… Да и как, когда на горизонте последние всполохи сахарной, горькой-горящей ваты, под ногами каменный муравейник, а она пьет свой горячий шоколад, по-детски морща нос от холода?       Ее тепло пробирает меня до костей. Ветер приносит запах лаванды и дыма, на языке крутятся слова о тленности бытия, что-то сопливо-розовое, совершенно в духе слишком романтичного Ветерка. В духе потерянного в своих чувствах и саморазрушение Макса. И приходится занять рот сигаретой. Она смотрит, понимает, улыбается и вслед за мной глотает дым с моих рук, заставляя таять.       На крыше пусто и тихо. Мой взгляд из раза в раз падает на ее тонкие, ломаные десятки раз пальцы, на мозоли, бинты на запястьях, на неизменную серую кофту, с пятном на локте от травы, с алыми затертыми следами на запястьях, которые Фил дорисовал в лепестки.       Она ловит мой взгляд и приподнимает бровь, смотрит слишком понимающее-насмешливо, словно спрашивает: «Ты опять за свое, несмышленыш?» Да, опять. Я удавиться хочу, спросить про Гришку из 28, попросить выкинуть все острое из дома, но молчу… И, преодолевая свой устоявшийся страх, смотрю вниз, на улицу. На людей, что идут с работы, на магазины, что мигают огнями, на машины, и еще наивные-веселые компании детей и подростков, которым только предстоит разочароваться в судьбе.       За спиной скрипит дверь. А затем громко хлопает, заставляя вздрогнуть и оглянуться назад, проверить. Но вокруг все так же пусто и тихо…  Она наблюдает, смеется, качает головой. Я поправляю на ее ногах плед и целую в холодное плечо, надеясь, что сегодня она не уйдет, и эта ночь станет нашей первой-личной. Моей сокровенной. Только знаю, что у нее снова другие планы.       -Сегодня сосед повесился… Глупо…  - ее плечо дергается, а она смотрит своими пустыми-серыми, почти майскими-грозовыми глазами на меня. - Фунт и Ведьма весь день над этим думали…       То ли намекает, то ли просит окончательно не падать в пропасть. Я глажу ее запястье и выдыхаю дым в ее кружку, зная, что для нас уже слишком поздно. Зная то, чего не знает она.       Она думает про меня и Круг. Фунт и Ведьма скорее всего думали над лепестками роз на рукавах ее кофты. Они, наверное, думали о бинтах, о цене жизни, любви и недавней свадьбе этого самого соседа. Они вообще много думают и еще больше говорят. Они живут, высмеивая смерть, она умирает, высмеивая жизнь.       Я не отвечаю. У меня сигарета почти обжигает пальцы, и мне почему-то в этой истории жаль лишь ремень, который пришлось резать, чтобы снять Гришку. Цинично. Ведьма бы похвалила… А затем ехидно-зло-ревностно отогнала бы от холодного бока нашего личного солнца, чтобы самой обжигаться о ледяную-хрупкую.       -Ремень Степанов же делал?       -Ага. Ему сын из Швейцарии кожу прислал… Фунт ругался, что хочет из нее себе ремешок на часы и чехол, а Степанов отказывался, мол нечего мажору последние запасы у старика забирать…       В стиле Фунта и стариков двора. Я смеюсь. Залезаю ладонями под кофту Лу, обхватываю ее холодное, слишком холодное для живого человека, тело и выдыхаю сипло, пока она возмущенно хватает воздух ртом и пинает меня в колено. Не сильно, а так, в назидание. Я снова смеюсь.       Роняю сигарету на крышу, роняю ее кружку рядом и нависаю. Щекочу ее выступающие ребра, скольжу по ним кончиками пальцев, прячу лицо в ее плече и дышу-дышу ее запахом, сдувая наши волосы с лица. Она смеется, позволяет мне ластиться, позволяет мне слишком много для того, кого не любит. А затем целует в висок.       -Глупыш…       И я киваю, как болванчик. Я тоже знаю, что глупый несмышленыш, что сам себе рою яму, что она не может мне, да и никому из Круга, отказать, но все равно продолжаю тянуться, касаться. Боготворить. В голове насмешливый голос Ведьмы издевается, клокочет, говорит, что скоро буду умирать без этих вечеров. Только я уже зависим от них, от Круга, от колючего холода кожи Лу.       -Я обязательно брошу, только позволь… Сегодня, сейчас, убедить себя в том, что там не ты… Что ты все еще…       И все-таки вырвалось. А она замирает, жмуриться, вздыхает тяжело и обхватывает мое лицо ладонями, гладит щеки шершавыми подушечками, в лоб целует, как нерадивое, глупое, блудное дитя. Будто это я пропадал в поликлиниках, словно это меня караулили под дверью реанимации, боясь...        Глупо. Отгоняю мысли прочь, смеюсь почти по привычке злой-обидной, она скалит зубы и смотрит в небо. Привычно, только сегодня без ее сказок и с моей животной нуждой в ней, в ее чувствах, в ее словах, в ее теле. Жадно жмусь ртом к ее коже. И почти на выдохе:       -Макс сегодня спрашивал о баб Шуре и Мотыльке… О тебе тоже спрашивал…       -И что ты ему ответил, писатель?       -Что ему еще рано…       Как и мне когда-то, в детстве. Тогда было рано знать о доме, о дворе, о том, почему мать так рвалась уехать отсюда, почему так часто по квартире летала посуда, почему она так быстро собрала наши вещи поздней-последней ночью и почему папа никогда не приедет к нам. Рано. До сих пор рано. А вот Лу уже слишком поздно…       Я снова мысленно возвращаюсь к ней и чертыхаюсь, жмурюсь, тру ладонью глаза, сжимая зубы на ее плече хрупком-сильном.       -Не думай… Ты это делаешь слишком громко…       -Безжалостна. Даже сегодня…       Пытаюсь заполнить этот слишком тихий-душащий, этот одинокий-другой, слишком больной вечер, отогнать от себя все мысли-чувства. Сбежать от них. Как когда-то это сделала мать. Как это сделала мать Мотылька.       Она молчит долго. Я смеюсь в ее кожу, вдыхаю лаванду и дым с ее шеи, бросаю окурок в чашку из-под кофе и достаю вторую. Язычок пламени ласкает бумагу и помогает на пару минут отвлечься от почти синей кожи, от русых волос и серых потертых кед на слишком костлявых женских ногах. Она допивает свой шоколад, пинает осколок бетона и цыкает звонко-оглушающе, этим звукам, отрезая нас от всего остального. Я вздрагиваю. Она фыркает и ласково треплет по макушке. Нежно-трепетно прижимает ближе.       -Порхай, как бабочка, жаль, что ты меня не слушаешь… Рик, ты знаешь мою политику: жалость для жалких, - шепчет, путает пальцы в моих волосах и щуриться болезненно-убито. - А ты не такой…       Я качаю головой. Жалкий. В отличие от них, свободный, живых, я до ужаса жалкий в своих попытках, в своей хватке на ее теле. Жалкий, старый червяк, который хочет умереть в руках единственной...       Но Лу встает на ноги. Поднимает кружку, ногой ловит сползающий на крышу плед и внимательно-пристально смотрит в мой затылок. Убедить-доказать пытается, что все в порядке, или пытается убедиться, что в порядке я. Как всегда… Чтобы уйти от неудобного, удушающего и дать мне вздохнуть полной грудью.       Я встаю следом, зажимаю между губ сигарету, улыбаюсь уголками губ и слышу в ответ смех, словно мы поменялись местами. На двор опустилась ночь, а значит ей пора рисовать двери… Она молчит об этом, я хочу об этом кричать, не отпускать… Но не получается…       -До завтра…       Дверь на крышу снова скрипит. Теперь на крыше лишь я… Теперь меня снова обнимает холод…