Круг

      Мальчик-мотылёк: русые волосы, белая-белая кожа и глаза - тучи грозовые, очищение обещающие. К таким приближать нельзя, чтобы словами-действиями не пятнать чистых-светлых из весеннего ветра сотканных. Но я слишком безрассуден и тяну его к себе, оставляю прикосновения метки темные-голодные на коже нежной-чистой.       И стараюсь совесть-суку не слушать.       Потому, что у меня характер грубый-резкий, руки мозолистые по локоть в крови вперемешку с порохом и друзья-товарищи за спиной. Они не вернулись с фронта. Я тоже. И мой мальчик хрупкий-ласковый, весь словно из весеннего дождика сотканный, видит это.       Видит это из своей кухоньки уютной-светлой. Словно из детства советского-тихого.       Сонька была против такой кухни. Сонька вообще была против. Всего и вся. Моя жена-пристань, моя вольная-дикая. Яркая, рыжая, с улыбкой солнечной-хитрой. Такую бы любить пылко-пылко. Такой бы восхищаться надо. Дышать ей. Как это делают всякие Владиславы с Артемами, что целуют ее плечи, да бедра нежные, пока я дышать учусь заново, выкуривая с Риком одну пачку на двоих.       Я тоже когда-то был как они. И горел с ней тоже жарко-живо. Упивался скоростью, шотами, музыкой и огнями города, что расплывались в водовороте пьяном.       Да, только в 25 калейдоскоп поменялся: конец универа, армия, контракт, взрывы, осколки, автоматная очередь и череда парнишек в могилах. Дома даже Сонька не смогла растормошить. Не смогла и решила остаться якорем-портом. Берегом надежным-близким. И я дарю ей нежность за это. Почти братскую. Тихую-теплую, укутанную в вечера тихие и утра домашние.       А потом я увидел его. Смелого-верного с его ручками-лапками тонкими-хрупкими. Мальчика легкого-тихого. И впервые за долгие месяцы глаза открыл. Снял пелену с них серую-страшную из пороха жгучего и крови чужой. Увидел его и пропал.

***

      -Славик. Но лучше зовите Ветром.       -Максим. Но можешь звать Максом.

***

      Славик чистый-красивый.       На него бы смотреть не наглядеться. Взглядом скользить по губам тонким, по макушке задорной-мягкой. И впитывать, впитывать, впитывать. Себе под кожу, под веки. Чтоб наверняка, без оглядки. Чтоб ночью, спросонья, как молитвы шептать можно было о змеях-узорах артерий под кожей.       На него бы смотреть вечность. А потом домой бегом. Задыхаясь, целовать сильную-смелую. Сжимать ее в объятьях крепких, улыбаться на каждое Мишунь. И не думать о мальчике-бабочке. Не пятнать невинного-хрупкого мыслями темными-жгучими.       Но у меня не получается.       И я веду его по извилистым дворам города, угощаю ватой сладкой, как его рассказы о сумасшедших-преданный друг другу и кем-то, и стараюсь не прожигать взглядом ревнивым-злыми, тех, кому позволено слышать его печаль горькую-теплую.

***

      -Не лезь ты к ним, Миша.       Я обернулся и посмотрел на Клавдию Сергеевну, что уже привычно устроилась на скамейке у подъезда. На мой удивленный взгляд она лишь тихо рассмеялась и протянула яблоко, которое я, наученный опытом, взял. На тех, кто ее угощения не принимает, она обижается сильно и долго. Так, что потом про этого «негодяя, что обижает бедных и немощных стариков» сатирические стихи и басни ее авторства еще пару месяцев по всему двору ходят и людей веселят. Особо впечатляющие отрывки даже увековечивают на стенах подъездов. Стих про себя, я сам подчерком неровным на первом этаже написал. А потом с ухмылкой наблюдал, как от него расползаются карикатуры.       Краску на ладонях девушек из Круга и их насмешливые взгляды, я заметил позже. И это было бы забавно, если бы их руки потом плечи хрупкие моего мальчика-ангела не гладили, не цеплялись за запястья нежные и не уводили от моих взглядов. Как например сейчас, когда стоило одной из них лишь махнуть, и вот он уже бежит за ними, на прощание кинув лишь виноватый взгляд.       -Только слепой не заметит твои взгляды в их сторону, - довольно тянет она, начиная грызть семечки. - А я, как ты уже успел заметить, на зрение не жалуюсь. В отличие от Сашки из третьего подъезда.       Про их тихую войну с баб Шурой меня успел просветить Рик. Видать сегодня, успела той подпортить настроение, раз такая веселая сидит и даже семечками голубей подкармливает. Я снова перевел взгляд туда, где уже скрылись три фигуры и на душе кошки заскребли зашипели.       -Если это из-за рисунков, ты только скажи Лучику, и они перестанут появляться…       -Лучику? - я вопросительно приподнял бровь и все же решил укусить плод, что все это время крутил в руках. На ответ я и не надеялся на самом деле, слишком уж странно звучало эта фраза. Слишком привычно, словно это слова для старушки имело сакральное значение, как главное решение всех проблем во вселенной.       -Так ты еще ее не знаешь…- собеседница улыбнулась уголками губ в то время, как в ее глазах плясали еще молодые бесята. – А я-то думала, что ты такой пришибленный и взгляды на нее бросаешь, будто ты Иннокентьевна, а она здравый рассудок… Значит время еще не пришло, узнавать такое, могу лишь дать совет: не лезь ты к ним. Это за себя разве, что Ведьма и Фунт встанут, а друг за друга любой из Круга по головам идти может.       Спрашивать, кто такие Ведьма и Фунт я не стал, да и не уверен, что мне ответят на столь очевидный вопрос. Мне, итак, сейчас рассказали непозволительно много.        Здесь вообще мало, кто давал информацию и на вопросы отвечал, особенно если они касаются этой компании. То ли сами не знали ни черта, то ли просто не хотели открывать тайны чужакам. Почему эти тайны открывают Рику и почему его приняли за своего, тоже оставалось загадками, на которые мне не даст ответов никто, даже сам писатель.       Я догрызаю яблоко и бросаю огрызок в мусорку: из подъезда выходил очередной ухажёр Соньки, а значит было пора возвращаться домой, в кухню с новым ремонтом и счастливой женой. Уже возле двери я все же спрашиваю:       -Баб Клав, а почему вы мне все это рассказываете?       -Они стали смотреть на тебя в ответ, - она отвернулась в сторону площадки, и весело фыркнула. - Гляди, Иннокентьевна потопала-потопала сюды, видать заметила мой подарочек на свой юбилей.       Я улыбнулся, заметив, как баб Шура с платком набекрень идет в нашу сторону и все же зашел в дом. От недопредупреждения женщины по спине бежали мурашки и я прикрыл глаза. Мотылек хотел меня с кем-то познакомить в скором времени, и чуйка кричала о том, что слава писательницы и эта встреча аукнуться мне в будущем большими проблемами. Но думать об этом не хотелось совершенно.        В кармане завибрировал телефон и, достав его, я быстро глянул на сообщение. Жена уже ждала меня дома, поэтому я выкинул все из головы и тихо хмыкнул. Со мной моя пристань и Славик, что обязательно позвонит вечером и потащит меня в парк, а значит на сегодня все хорошо.