Плохой хороший парень

      На самом деле, Джинсоль ещё помнила то время, когда Чон Реук был лучшим и любимым старшим братом, а не тем, кто снова и снова пытался загнать её в рамки и посадить в клетку, замок на которой открывался и закрывался только снаружи. Тот Реук был заботливым и милым, переживал за неё всегда очень искренне и честно, пытаясь взять на себя ответственность сразу за двоих. Когда родители погибли, ему был двадцать один год, он точно не мог похвастать знаниями и умениями в воспитании детей, но органам опеки не позволил забрать пятнадцатилетнюю её ни в детский дом, ни в пансионат. Работая на трёх работах, беря дополнительные смены, пытаясь содержать их обоих и расплачиваться с доставшимися по наследству долгами, Реук правда старался изо всех сил.       Джинсоль была жутко благодарна ему за всё своё детство, заботу и любовь. Она всегда старалась вернуть в три раза больше, но упустила из виду тот момент, когда любимый старший брат из объекта для подражания превратился в тирана, способного схватить за шею и потребовать объяснений.       — Я вложил в тебя столько сил не для того, чтобы ты шла против меня же! — иногда кричал Реук, толкая её к стене, а потом отпинывал от себя стул, срывая на него злость. — Ты мне должна быть благодарна! Только мне!       Джинсоль одновременно и страшно его боялась, и понимала правоту его слов. Не старайся он так сильно, не пытайся оставить их двоих на плаву, они вполне могли даже погибнуть, не справившись с самостоятельной жизнью и всеми теми соблазнами удовольствия, которые маячили столько лет перед глазами Реука. Занимаясь подобным, он всегда обещал ей, что никогда сам не попробует ни грамма наркотиков, какими бы лёгкими они не были, а потом обнимал и гладил по волосам, благодаря за то, что она беспокоится за него.       Это сейчас Реук позволял себе таскать её за плечи, толкал и мог ударить, говоря, что сама же и заслужила. А раньше только улыбался, уплетая за обе щеки приготовленный ею ужин, и говорил, смущая, что ему досталась самая лучшая и миленькая младшая сестрёнка.       Он устроил скандал, едва узнал о работе в баре, запретил даже пытаться поступить в университет, потому что им деньги нужны были совсем для другого. Реук кричал, обещая, что в любом случае сможет о ней позаботиться, только сам еле сводил концы с концами, пытаясь рассчитаться с кредиторами, а Джинсоль просто хотела помочь, найдя подходящую работу. Но даже в тот момент, когда у неё начали появляться деньги, которые можно было потратить на одну себя, Реук не позволил даже думать о дальнейшей учёбе, начав пугать университетами, насилием в общежитиях и мерзкими парнями-студентами. Только затем, познакомившись с таковыми, девушка поняла, что брат, кажется, врал. Она осветлила волосы назло ему, устроилась в бар на полную ночную ставку, а потом встретила Ли Минхо, который показался действительно отличным парнем, пусть даже не таким идеальным, на каких она прежде засматривалась в дорамах.       Сейчас Джинсоль понимала, что для Реука это было последней каплей в чаше терпения, потому что смысла в сокрытии своих чувств она не видела. Он Минхо ненавидел за одно только то, что тот был слишком сильным противником, от которых брат успел отвыкнуть. А Джинсоль снова и снова сбегала от него к компании четырёх друзей-студентов даже перед заездами и старалась находиться как можно ближе к одному из них. Не знала только и не предполагала, по одной лишь глупости, что Реук влез и в это. Или просто не хотела верить в то, что брат мог угрожать Минхо из-за того лишь, что тот так сильно нравился ей.       Джинсоль вздохнула, с особой тщательностью протирая барную стойку, и ещё раз окинула взглядом почти пустое помещение. Смена заканчивалась, трое знакомых ей детективов из расположенного неподалёку полицейского участка ещё допивали за дальним столиком самый дешёвый виски и очень тихо говорили между собой. Ей даже нравилось, что в их баре стиралась граница между людьми, которая присутствовала в обыденной жизни. Детектив вполне мог выпить с мелким хулиганом, схватив его за шею и начав читать морали, а Хёнджин с Сынмином, ещё когда были здесь частыми гостями, и вовсе становились главными заводилами, устраивая самые настоящие шабаши под аккомпанемент нахмуренных бровей Минхо и её тихой улыбки.       Девушка повернулась к залу спиной и вытащила из кармана фартука телефон, заходя в сообщения, но так и не находя ответа на единственное исходящее. Ей было жутко неловко отправлять что-то Минхо, она решалась на это не один день, потому что теперь, после того самого поцелуя, волнение сидело в груди и не собиралось испаряться. Джинсоль так сильно привыкла к его молчанию и безответности, что не стеснялась прежде звонить, а теперь весь день провела на иголках из-за одного только сообщения.       Они не виделись всю ту неделю с тех пор, как Реук забрал её от Минхо, а потом очень больно и доходчиво объяснил, что терпеть подобное не собирается. Может быть, именно её ошибкой было вступить в спор, может быть, не надо было кричать, что Минхо дышит ему в затылок, а Реук просто боится проиграть, может быть, надо было просто закрыть рот и снова терпеть. Тогда горячая пощёчина бы не обожгла лицо, а брат потом не вздохнул и не погладил по щеке, заглядывая в глаза и говоря о том, что именно она виновата, снова спровоцировав его на агрессию.       Было больно и обидно от того, как относился к ней Реук, потому что девушка была уверена, что заслужила хоть немногим большего. Она теперь хотя бы понимала, почему Минхо вёл себя так странно, то притягивая её, то отталкивая, то заставляя остаться, то выгоняя, то останавливая, то указывая на дверь. У неё снова и снова путались мысли, когда он появлялся с новой девушкой, а потом будто невзначай клал свою ладонь на её поясницу. Джинсоль не понимала, зачем он сначала прижимал к стене, почти раздевая одними глазами, а потом резко отворачивался, хватаясь за волосы, и просто молча уходил.       Когда он вдруг поцеловал её на парковке, на глазах у брата и на глазах целой кучи людей, девушка едва не лишилась чувств, потому что внутри всё перевернулось, а живот стянуло в волнении. А потом она изо всех сил, несмотря на всё давление со стороны брата, стала ждать момента, когда Минхо снова появится в баре, чтобы перекинуться с ним хотя бы парой слов. Только тот не появился ни следующей ночью, ни через неделю, и Джинсоль решилась написать ему сама, не зная только, как правильнее выразить свои чувства и мысли. Вышла совершенно нелепая угроза, обещавшая личную расплату в том случае, если он умудрится уступить первенство в финальном звезде Реуку, и, наверное, именно поэтому Минхо прочитал сообщение ещё утром, но так ничего и не ответил.       Джинсоль даже предполагала, что он передумал, узнав об ответной ставке брата, но разговоры в баре только и ходили что о Линоу, который снова вернулся на трассу и не даёт никому расслабиться, участвуя в каждом заезде и называя это всё тренировками. Сердце радостно билось в груди, очень сильно хотелось кинуться в объятия Минхо, только тот не звонил сам и даже не приходил в бар, наверняка не находя времени. Джинсоль жутко скучала, потому что теперь слишком сильно хотелось увидеться с парнем, и по-глупому снова и снова поворачивала голову, когда слышала, как в помещение кто-то входил.       Она закрыла бар почти в пять утра и привычно поёжилась в ответ на прохладный утренний ветер, убирая ключи в сумку и поправляя свитер под курткой. Усталость давила на плечи, только Джинсоль, еле переставляя ноги, всё равно двинулась привычным маршрутом домой, уже представляя, как примет душ и кинет собственное тело на матрац лицом вниз.       У неё не было шикарных хором, денег хватало на аренду очень маленького домика среди кучи совершенно таких же, настроенных как попало среди проулков и высоких лестниц. К большинству было даже не подъехать, а такси вызывали едва ли не за километр от домов, чтобы спокойно обойти узкие улицы и спуститься по ступенькам вниз.       Но Джинсоль всё равно нравилось, потому что дом был только её. Делить одну крышу с Реуком стало невозможно ещё четыре года назад, и она мечтала съехать от брата так сильно, что потом, вновь разругавшись с ним, кричала в подушку от счастья, лёжа в своей малюсенькой спальне и слушая новости из квадратного телевизора со смешной антенной. Девушка даже улыбнулась, вспомнив о том времени, а потом подняла голову от рассматриваемых под ногами ступенек, и замерла, увидев сидящего у её забора Минхо.       Тот смотрел что-то в телефоне — кажется, какой-то европейский фильм — и даже не заметил её, погружённый в происходящее на экране. Он был в наушниках, так что не слышно было ни слова, и Джинсоль просто сглотнула, ощущая, как с каждой секундой быстрее начинает стучать сердце. Она едва заставила себя снова начать движение, поднимаясь выше, и парень лишь тогда заметил её появление, тут же поднимаясь на ноги, убирая телефон в задний карман джинсов и пряча наушники в маленький чехол. Его лицо снова не изменилось ни на йоту, словно было бы абсолютно нормально сидеть вот так на лестнице у её дома, и Джинсоль невольно чаще заморгала, остановившись прямо перед ним.       — Что ты здесь делаешь? — спросила она, и Минхо чуть нахмурился, осмотрев её с ног до головы. — Давно сидишь? Холодно ведь.       — О себе лучше заботься, с голой задницей вечно ходишь.       Она, кажется, покраснела и свела колени вместе, почувствовав себя неловко. Зарплата должна была быть только через неделю, Джинсоль уже пообещала самой себе джинсы, но упрёки Минхо всё равно смущали, заставляя кутаться в куртку и отводить взгляд. Она думала, что кинется на него с объятиями, как только увидит, но вся смелость вдруг испарилась.       — Ты написала мне сообщение, — произнёс парень, снова заставляя посмотреть на себя. — Мне показалось, это значит, что ты согласна быть ставкой. Ещё мне показалось, что ты хочешь увидеться, поэтому я здесь.       — Погоди, — потрясённо выдохнула Джинсоль, — ты ждал моего согласия? — Минхо кивнул, а у неё ещё скорее забилось сердце. — Но разве я вообще могла быть против?! Я думала, что это ты передумал выходить против Реука! — С чего бы?       На его лице снова не дрогнула ни одна мышца, а девушка покачала головой, опуская взгляд на свои ботинки. Он, выходит всё это время ждал от неё какого-то знака, а Джинсоль просто накручивала себя, боясь позвонить и спросить о происходящем напрямую. Минхо ведь даже поцеловал её, а она — тупица — не смогла без лишних слов ничего понять.       — Вообще-то я ждала, что ты придёшь в бар, — призналась девушка, неловко переступив с ноги на ногу. — Но тебя не было.       — Заезды каждую ночь, я участвую во всех, чтобы нагнать то, что упустил за четыре месяца. Хотел встречать тебя с работы, но Реук присматривает за нами обоими и баром. Не хочу доставлять тебе проблем. Поэтому я здесь.       — А как же твоя учёба?       — Пока есть парочка прогулов, — пожал плечами Минхо, — но сейчас только начало семестра.       Джинсоль покачала головой, поджимая губы и делая вид, что понимает, о чём он говорит, а потом покосилась на выкрашенный в синий цвет металлический забор.       — Ты зайдёшь?       — Конечно.       Щёки снова опалило красным, а мурашки пробежали вниз по спине. Она двинулась в сторону двери, чтобы открыть её, а потом прошла внутрь, минуя крошечный внутренний дворик и входя в дом. На языке висела целая куча извинений за такой скромный вид, хотелось как-то объясниться за небогатое устройство, только мозг услужливо подкидывал воспоминания о том, что она уже это делала около полугода назад.       В тот самый единственный раз, когда Минхо уже был здесь. Когда они оба были пьяны, когда он поцеловал её, не позволив отстраниться, когда вжал в стену изо всех сил и стянул с тела футболку.       Тогда они никак не могли остановиться, Минхо целовал слишком жадно, сжимал ладони так сильно, что становилось нечем дышать, прижимал к стене, столу, матрацу и полу, заставляя хрипеть от стонов, чувствовать влажность и липкость на телах обоих, а ещё двигаясь в ней до тех самых пор, снова и снова оказываясь внутри, пока сил не осталось совсем.       В то время Джинсоль подумала, что произошедшее было просто эмоциями и странным стечением обстоятельств. Она лично заставила Минхо поверить в то, что не помнит совершенно ничего, изо всех сил надеялась не поставить его в неловкое положение, а теперь понимала, что между ними не было никакой безответности. Был только Реук, который правда мог сделать слишком больно и ей, и Минхо, так что Джинсоль, ставя чайник кипятиться, прижалась лбом к висящему шкафу и накрыла горящие щёки ладонями.       Всё тело дрожало, потому что помнило те прикосновения, те сине-бордовые метки, которые пришлось прятать ото всех, и самого Минхо — обнажённого, запыхавшегося, со стекающим по лицу потом, зачёсанными назад чуть влажными волосами и приподнятым уголком рта. Он в то утро вёл себя странно, был непривычно разговорчивым, словно бы сознательно пытался заставить вспомнить лживо забытое, только Джинсоль не поддавалась, потому что это казалось неправильным. Ей не хотелось, чтобы Минхо чувствовал себя не комфортно только от того, что они переспали, а теперь понимала, что он чувствовал себя не комфортно от того, что она этого даже не запомнила.       Чайник щёлкнул, оповещая о том, что вскипел, а за спиной раздался звук отодвигаемого от стола стула, и Джинсоль догадалась, что парень вышел из ванны и был уже здесь. Он даже ничего не спросил у неё, ничего не уточнил, только привычно молча снял обувь и знающе двинулся по дому, точно уверенный в том, куда надо идти, чтобы сходить в туалет, вымыть руки и ополоснуть лицо.       — Я ничего не готовила последние пару дней, так что у меня только рамён, — произнесла она, наливая в небольшую кастрюлю воду. — Ты будешь?       — Рамён, как еду, или рамён, как секс?* — хмыкнул Минхо, и Джинсоль обернулась в его сторону, замечая, что он даже не сел, продолжая стоять у стола. — Хотя я в любом случае буду.       Девушка резко отвернулась обратно, чувствуя, как загорелись щёки, и поспешила достать сразу две пачки лапши. Минхо чуть усмехнулся, привалившись к столешнице бёдрами, и подумал, что Джинсоль даже смущается как-то совершенно особенно. Она не пищит и не прячет лицо в ладошках, не пытается ударить его, чтобы скрыть эмоции, и даже не хмурится и не пытается его пристыдить.       Ему всё ещё было почти неприятно от того, что Джинсоль умудрилась забыть, что было между ними однажды. Он намекал ей всё то утро, снова и снова, жутко хотел, чтобы она вспомнила хоть немного, но напрямую сказать так и не решился. А сейчас уже думал о том, что, наверное, в то время так было нужнее и правильнее.       — Сегодня заезды тоже были? — спросила девушка, ставя кастрюлю на плиту. — Кто пришёл первым?       — Ты специально пытаешься сменить тему?       — А ты специально смущаешь меня?       Джинсоль снова повернулась к нему, а Минхо подумал, что она выглядит чертовски мило, когда вот так воинственно поднимает подбородок, а потом моментально теряется и опускает взгляд, когда он делает шаги в её направлении. Такую Чон Джинсоль всегда хотелось не просто зацеловать, но и затискать. Минхо предпочёл бы не думать о том, что ещё хотел бы сделать с этой девчонкой, только фантазии всегда было плевать.       Он притянул её к себе, отодвигая от горячей плиты, первым же делом нашёл аккуратные губы, наклоняясь и ловя лицо ладонями, поднимая навстречу своему, и прижался сильнее, не видя смысла тратить время на разговоры. Его отец всегда учил тому, что дела важнее слов, а Минхо полностью был с ним согласен. Особенно теперь, когда Джинсоль сжимала кофту на его плечах у локтей, податливо раскрывала рот и громко дышала, задевая что-то неосязаемое внутри. Она была вся такая потрясающая, позволяла трогать себя, сжимать талию под свитером, прижималась ещё ближе, жадно целуя в ответ и своим языком прижимаясь к его. Сладко, сочно, громко.       Минхо на ощупь выключил плиту, придвинув Джинсоль к кухонному гарнитуру, и губами спустился к узкому подбородку и подставленной для поцелуев шее. Её, всю такую белую, хотелось только пометить, искусать и исцеловать, касаясь языком и зубами. Он так сильно хотел Чон Джинсоль в своих руках, что теперь просто боялся не остановиться, продолжая гулять пальцами по обнажённой спине и вслушиваясь в мило-жалобные, жутко уязвимые стоны.       Минхо думал, что у них всё будет по-настоящему и правильно. Он забудет о том, что выиграл её у Реука, поведёт на свидания, скупит хоть всю одежду, какую она только захочет, познакомит с родителями, перевезёт в свою квартиру, заставит уволиться из бара и предложит поступить в университет. А если даже не захочет, — думалось ему в последнее время, — они найдут ей другую — дневную — работу. Минхо называл Хёнджина конченным романтиком, который заливал про любовь к своей Ёджин с первого слова, а теперь понимал, что сам не ушёл далеко, строя планы и думая о женитьбе сразу после окончания университета.       Он не собирался вот так зажимать Джинсоль в её доме, не планировал чувствовать маленькие ладони на своём животе. Минхо не думал, что будет вот так целовать её, потому что хотел всё сделать красиво и правильно, предложив медленно развивающиеся идеальные отношения и себя в подарок. Только всё равно на долю секунды отстранился от девушки, чтобы стянуть через голову свитер, а потом вновь вжался в неё всем телом, пройдясь ладонями по рёбрам и заставив медленно отступать в сторону спальни.       Минхо нравилось вот так продолжать целовать её, подняв аккуратный подбородок и чувствуя тонкие пальцы на ремне своих джинсов. Так манило то, что Джинсоль отвечает ему, согласно двигается в такт его шагам, даже не видя, что за спиной, но немо доверяя, что хотелось перестать сдерживаться вообще. Он изо всех сил старался быть хорошим парнем, но, едва повалив девушку на матрац, несдержанно усмехнулся, оторвавшись от влажных губ.       — Реук убьёт меня, если узнает, что между нами было.       Его это не пугало совсем, а отблески света в глазах Джинсоль заставляли чувствовать жар. Особенно когда она снова коснулась его живота и повела ладонями вверх, задирая кофту.       — Я не собираюсь ему говорить.       — Но я хочу, чтобы он узнал.       Девушка моргнула, едва вздрогнув, а потом слишком ласково улыбнулась, коснувшись его шеи и приятно огладив плечи.       — Ты уверен в том, что выиграешь гонку? — спросила она, и Минхо носом уткнулся в её шею и погладил кожу кончиком. Он боялся обещать, но собирался сделать для победы всё возможное. — Тогда поставь огромный засос на самом видном месте.       Парень усмехнулся, влажно целуя под самым ухом, и удобнее устроился между стройных ног, пальцами поднырнув под край шорт и сжав бёдра. Он на одном останавливаться, в таком случае, не собирался и только снова впился поцелуем в красные губы, думая о том, что вода для рамёна так и осталась стоять на плите без дела.