Плохой хороший парень

      Джинсоль, на самом деле, нравилось это до безумия, пальцы покалывало от волнения, а сердце стучало очень быстро и глухо, как не было уже давно. В последний раз, кажется, очень много лет назад, едва она впервые села на мотоцикл позади брата и узнала, что из себя представляют гонки по трассе, сумасшедший ветер и невыносимо сильное желание развести руки в стороны, снять с головы шлем и закричать что-нибудь глупое и не имеющее смысла.       Но теперь девушка смотрела на красно-лиловые следы на своей шее, не скрытые ни волосами, ни водолазкой, ни тональником, и улыбалась собственному отражению, понимая, как взбесится Реук, когда увидит. Наверняка невыносимо сильно разозлится, может быть, даже снова ударит, отталкивая от себя или хватая за затылок. Но было будто бы не страшно, потому что в доме всё ещё пахло Минхо, а сам он мычал что-то себе под нос, ходил мимо открытой двери ванной туда-сюда, мелькал растрёпанной макушкой и одноразовой зубной щёткой, торчащей изо рта. Сначала в одном носке, потом в двух, затем прошёл уже в джинсах, пытаясь те застегнуть, а теперь остановился прямо в арке и зашипел, заставляя девушку обернуться с заинтересованно поднятыми бровями.       — Я тут тебе нагадил немного, — шмыгнул он носом и вытянул изо рта щётку, прямо ногой вытирая капнувшую на пол белую пену. И как раз в этот момент с щётки упало ещё. — Ой.       — Ну не носками же!.. — успела ещё возмутиться Джинсоль, а потом поморщилась, потому что именно это и сделал Минхо. — Ты точно человек, а не свинья?       — Хрю-хрю.       Парень усмехнулся, весь перепачканный зубной пастой, снова сунул щётку в рот и двинулся навстречу, прямо к раковине, отодвигая Джинсоль в сторону, но не позволяя отойти далеко. Попросту поймал за пояс шортов со спины, придвинул обратно к себе и включил воду, чтобы умыться. Минхо вправду поражал собой, казался кем-то очень понятным и не понятным одновременно, снова и снова выкидывал что-то такое, что вводило в ступор, а потом вдруг целовал в макушку, заставляя нелепо краснеть.       — Как насчёт завтрака? Я хочу успеть на занятия.       Минхо и сам поражался себе, задумывался, а точно ли он в адеквате, если умудрялся залипать на такую девушку, как Соль. Да, красивую. Да, харизматичную. Но невозможно проблемную, с сумасшедшим братцем в прицепе, гордую, независимую, вечно влипающую в неприятности. Он понимал, что вообще-то мог назвать очень много её минусов, но на каждый из них нашёлся бы плюс, уравновесил всё, а Минхо снова бы пал на поле боя и бросил Джинсоль в свои же объятия.       Потому что всю её хотелось в единоличное пользование, чтобы крепко держать в своих руках, взять полную ответственность, оградить ото всех проблем и попросту присвоить себе, подтверждая каждый из её визгов по поводу того, что он вёл себя, как пещерный человек. Ему было плевать, на самом деле, пока девушка улыбалась или смущалась, очевидно краснея или даже пытаясь ударить его. Пока он вызывал у Джинсоль положительные чувства, всё остальное действительно не имело значения, так что он повёл её на кухню, обняв со спины, прижавшись обнажённым торсом слишком близко и положив голову на плечо. Девушка ещё успела поворчать, даже попыталась ударить локтями по бокам, но потом действительно кинулась к холодильнику, чтобы приготовить завтрак.       — Ты только на многое не рассчитывай, — хмыкнула она, скользя большими тапочками по старенькому полу, — я не лучшая повариха.       — Я знаю, что ты вкусно готовишь, — припечатал Минхо в ответ, а потом зацепился взглядом за собственные следы, оставленные на тонкой шее, и невольно сглотнул, вспоминая прошедшую ночь и сопутствующую ей ломоту в теле, — так что... — голос вдруг сел, привлекая внимание Джинсоль, и парень коротко прокашлялся в кулак, беря в руки телефон, чтобы состроить занятой вид, — так что не прибедняйся.       — Мог бы и похвалить!       Она и сама помнила, что уже готовила ему несколько раз. По-девчачьи глупо пыталась понравиться, вкладывая всю возможную любовь и все свои чувства в выпечку и сладости. Но просто хотелось напроситься на похвалу, а Минхо, кажется, даже не понял.       — Похвалю, — коротко ответил он и с хитринкой глянул исподлобья, — когда приготовишь, а я попробую.       Джинсоль фыркнула, закатив глаза, цыкнула напоследок и снова повернулась к разделочному столу, открывая вид на узкие плечи и кажущуюся невыносимо тонкой спину. Такую хотелось защищать и оберегать, и Минхо никак не мог избавиться от подобных мыслей, не понимая только, почему не решался открыто действовать прежде. Зачем ходил вокруг да около, почему пытался оберегать, отталкивая от себя и пытаясь спрятаться от слишком очевидной и взаимной симпатии. Это было так по-детски, что щёки залил бы румянец смущения, будь он к этому предрасположен, но по итогу покраснели самые кончики ушей, а Джинсоль, коротко обернувшись, только хлопнула своими большущими глазами и снова вернулась к завтраку.       — Вкусно, — признался он чуть позже, а девушка снова фыркнула, гордо подняв голову, и расплылась в довольной улыбке.       — Ну кто бы сомневался.       У неё в глубокой тарелке были одни только хлопья с молоком, но Минхо искренне понадеялся на то, что Джинсоль попросту предпочитает завтракать подобным, а не готовила специально для него одного.       — Даже вкуснее, чем у моей мамы.       Джинсоль чуть прищурилась, словно подозревая его в чём-то, и просто невозможно было не улыбнуться в ответ, чувствуя себя неприлично счастливым.       — Не знала, что богатеи, вроде тебя, вообще готовят.       — Мама и не готовит.       — Ах ты ж!..       Девушка замахнулась прямо с ложкой в руке, заставила расхохотаться во весь голос, откидываясь на спинку стула и едва удерживая равновесие, а молоко разбрызгалось по столу и попало даже на лицо, вынуждая оплёвываться. Но всё равно было до жути весело и легко, так что внутри едва ли не в прямом смысле цвела японская сакура, словно бы в каких-то бульварных романах.       С Джинсоль было хорошо и приятно, когда не нужно было думать о том, как обезопасить её и как оттолкнуть от себя, наплевав на чувства. Так что Минхо действительно наслаждался временем, проведённым в такой компании, и совсем не хотел уходить.       Даже в тот момент, когда пытался влезть в ботинки, стоя на самом пороге.       Парень, на самом деле, откровенно тянул время, старался задержаться подольше, наплевав на то, что страшно опаздывал на занятия, и весь рассыпался в улыбках и смешках едва ли не на каждое слово Джинсоль, мысленно при этом зовя самого себя тем ещё идиотом. А та отвечала взаимностью, стоя в одной майке, полностью обнажающей маленькие руки, и сжимала коленки от холода рядом с дверью. И правильным было бы поторопиться уйти, отправить девушку обратно вглубь дома досыпать положенное и готовиться к очередной ночной смене в баре, только Минхо вместо этого поймал её за заднюю часть шеи, лишь бы не ударилась, толкнул к стене и под испуганный вскрик поцеловал, не скрывая довольной улыбки. Потому что хотелось этого до невозможности сильно, а Джинсоль ещё и позволяла, в то же мгновение потянувшись навстречу, прижавшись животом и обняв ладонями его щёки.       Ведь целовать Минхо не могло не нравиться, кончики пальцев пощипывало молниями, тело потряхивало в особенно приятном мандраже, а всё внутри попросту тянулось к нему, попросту примагничивалось. Так что ей было невыносимо хорошо и спокойно рядом, губы сами собой отвечали на каждое из касаний, и не было никакой боязни сделать что-то не правильно.       Руки Минхо сжимали талию ровно так, как было приятно и сильно, но совсем не больно, а его напор казался таким потрясающим, что сдержать громкого дыхания и тихих стонов было невозможно. Не когда голова кружилась, а медленные поцелуи становились всё смелее, глубже и громче. Ровно до того момента, пока Джинсоль не смогла оторваться и не выдохнула задушено, упираясь в его плечи и слегка отодвигаясь — насколько то вообще позволяла стена за спиной.       — Ты торопился в университет, — напомнила она и тут же смутилась того, как слабо звучал собственный голос, ставший одновременно тихим и тонким, как у какой-то совсем маленькой и нелепой девочки. — Не в курсе, что у вас там с пропускной системой, но вот школу обычно закрывали после первого же звонка.       — Вот поступишь и узнаешь, что у нас такого нет.       Минхо даже щёлкнул по носу, заставляя вздрогнуть, а потом сцапал за подбородок и, подняв голову, снова поцеловал. Коротко, совсем недолго, обнимая губы своими и тихонько мыча в поцелуй, носом при этом тычась в щёку прямо рядом с её собственным. И мурашки тут же оставили след от загривка до самой поясницы.       — Я не собиралась...       — Давай поговорим об этом после того, как я выиграю заезд, договорились?       Ему совершенно невозможно было сопротивляться, когда он говорил и смотрел так, что сердце внутри груди просто сходило с ума в диком волнении. И не потому что что-то было не так, а потому что Минхо нравился до чёртового безумия, а теперь был так близко, что его можно было трогать хоть всего целиком. И отпускать его на учёбу не хотелось тоже — только, наоборот, прижаться изо всех сил, забрать себе, присвоить, поставить настоящий штамп, пометить своим именем и скалиться на каждую из тех, кто только посмеет глянуть в его сторону. Пока Минхо хотел быть с ней, Джинсоль правда не собиралась им делиться хоть с кем-нибудь.       — Ты так самоуверен, — и это, откровенно говоря, ужасно восхищало.       — Тебе тоже стоит поднабраться уверенности, — чуть усмехнулся он, коснувшись её макушки и растрепав волосы, по итогу удостоившись недовольного взгляда. А ещё чмокнул прямо в лоб так нежно, что невольно подумалось, а не подменили ли его за ночь. — Если не будешь верить в мою победу, в чём тогда вообще смысл всего этого?       Джинсоль подумалось, что он был абсолютно прав, так что она смогла лишь улыбнуться в ответ, а ещё, поднявшись на цыпочки, коротко поцеловать в щёку на прощание. Нежность переполняла, деть её хоть куда-нибудь казалось жизненно необходимым, и Минхо принимал ту как должное, и сердце не могло не радоваться подобному.       Поэтому и каждый из дней встречался с глупой улыбкой на лице, руки сами первым делом тянулись к телефону, чтобы увидеть заветное и простое «Доброе утро», а дышать словно бы стало легче, пусть даже вечерами в баре все только и говорили о том, что Линоу объявился слишком не вовремя и теперь закрывал путь в финал. Это заставляло тихонько улыбаться себе под нос, совсем немного сожалеть о том, что Минхо убедительно попросил пока не соваться на сами гонки даже в качестве зрителя, но радоваться складывающимся обстоятельствам. Так сильно, что этому не мешало даже сверх недовольное лицо брата, который по-прежнему изредка заглядывал в бар и словно бы понимал все те мысли, которые посещали её голову.       — Ты же всерьёз не считаешь, что твой мажор сможет сделать меня? — спросил он, совершенно очевидно подкараулив после работы, и выдохнул сизый дым, не позволив в ту же секунду вернуться в бар. — Ну-ну, куда торопишься так?       На улице было холодно, и Джинсоль откровенно повела плечами от порыва неприятно ветра, который словно бы заполз под одежду и обжёг морозом. Рассчитывалось только выбросить мусор и вернуться обратно, чтобы продолжить уборку, однако Реук вцепился в плечо мёртвой хваткой и отпускать, очевидно, был не намерен.       — Всё ещё злишься на меня за тот раз? — прищурился он и дыхнул сигаретным дымом уже прямо в её лицо, заставляя закашляться. — И что я сделал неправильно, по-твоему? Опять сделал больно бедной Соль? Не думала, что проблема в тебе и в том, что ты иначе просто не понимаешь?       — А ты не думал, что проблема в тебе? — девушка снова дёрнула плечом, надеясь всё же вырваться, только брат в ответ почти рыкнул и притянул обратно. — И не надо называть меня «Соль».       — А то что? Ненаглядный мажор обидится?.. Не стыдно вот так променять старшего брата на бабло?       — Никто ничего ни на кого не менял!       Звонкая пощёчина оглушила вплоть до звона ушах, а Джинсоль всхлипнула совершенно невольно, никак не планируя показывать слабость, но в одно мгновение будто сойдя с ума от той острой боли, которая следом отпечаталась на щеке и запульсировала. Девушка едва не вскрикнула, вовремя сжала зубы, а уже в следующее мгновение оказалась поймана за заднюю часть шеи и притянута ближе. Реук снова не жалел, попросту игнорировал крохотные слёзы в уголках глаз, а ещё прошептал в самое ухо:       — Я говорил тебе уже тысячу раз, Соль, — особенно выделил он имя. — Никогда не смей повышать на меня голос.       Обидно было до истерики, так и застрявшей в горле, и даже когда брат ушёл, заставив тупым взглядом уставиться в его спину сквозь облачко пара изо рта, всё ещё хотелось плакать от невыносимой обиды. Это казалось незаслуженным и унизительным, а в памяти всё равно хранился образ того самого дорогого сердцу Реука, которого нельзя было не любить. У неё, во всяком случае, не получалось.       Но обиды на него копились одна за другой, складывались в стопку, как вещи после стирки, нуждающиеся в глажке, заставляли смотреть на брата совсем другими глазами и искренне сожалеть только о том, как всё изменилось.       А страх всё сильнее и сильнее подступал к груди одновременно с надвигающимся финалом. Так что даже крики и шум вокруг в знаменательный день не отвлекали, а заставляли кутаться в куртку, голосящие рядом Сынмин и Чанбин казались лишними, да и вовсе хотелось убежать подальше от всего этого. Упасть прямо в руки Минхо и перечеркнуть всё то, что было до этого. По крайней мере, всё плохое.       Но сам парень даже сейчас был далеко, сосредоточенно сжимал в руках шлем, смотрел исключительно издалека, решив лишний раз не провоцировать брата, что находился в самом центре шумной компании, а ещё слишком очевидно переживал сам. Писал весь день напролёт, слал какие-то совершенно дурацкие фотографии, дурачась и снимая селфи, явно пытался как-то понизить градус волнения, но сам кусал губы и отводил взгляд.       — Если бы я мог, — болтал Чанбин под самое ухо, — я бы поставил свою девственность на победу Минхо.       — Не выпендривайся, — фыркнул в ответ Сынмин, — будто бы не можешь.       — Правда не могу!       — Ой, да кому ты чешешь, девственник.       Они были громкими, переругиваясь по одним только глупостям, и даже Хёнджин не участвовал в подобном, предпочтя стоять рядом с Минхо, скрестив на груди руки и хмуро глядя в пустоту.       Время тянулось медленно, слишком долго. Видимо, для того, чтобы потом рвануть вместе с мотоциклами с одинаковой скоростью прямо со старта и заставить заволноваться, заметаться и закусать губы в невозможной нервозности. Шум и гам поселился в ушах, забил по вискам, вскружил голову и заполнил собой всё внутри. Люди вокруг кричали слишком громко, орали во всю глотку, и, если бы не Хёнджин, вовремя подхвативший за плечи, Джинсоль обязательно бы встретилась с мокрым от прошедшего дождя асфальтом.       — Спасибо, — поблагодарила она едва ли не себе под нос, но парень кивнул в ответ, услышав, а ещё удивительно заботливо поправил её куртку.       — Переживать — нормально. Главное, не волнуйся так сильно. Заезд пройдёт, и заметить не успеешь. Доверься Минхо.       — Ладно.       Этого хотелось и самой, едва ли не мечталось о том, чтобы уже отпустить волнение и просто дождаться результатов, которые наконец-то изменили бы всё, сделав лучше и счастливее.       Только визг колёс прямо в конце первого же круга, раздавшийся за ближайшим поворотом, напугал до ужаса.       Перед глазами тогда же замелькали воспоминания страшной аварии, а по ушам ударил звон металла, скрежет и крики находящихся рядом людей. Всё превратилось в какое-то месиво из звуков и запахов, голова закружилась словно в преддверии чего-то страшного, а Хёнджин — или уже кто-то другой — не позволил упасть снова.       — Скорую вызывайте быстрее!       — Они там в мясо что ли?!       — Линоу и Реук столкнулись!       Пульс зашкаливал. А Джинсоль впервые захотелось, чтобы он попросту оборвался, покинув тело одновременно с сознанием.