Новая глава

Наступает сентябрь, и Эдик съезжает от Саши, снимает квартиру, находит работу и себя внутри себя. Но перед этим он просит у Саши номер Ефима. Саша стоит на пороге Эдиковой новой главы и диктует цифры, думая, как быть с сентябрем, началом учебы и комнатой у промежуточной станции красной ветки, о которой Ефим не знает. Должен ли, думает Саша, узнать, или не должен. Эдик отвечать отказывается. Он ставит на подоконник кактус, коробочку кладет на кухонный шкафчик, подальше от любопытных глаз хозяйки. Едва ли нормальные жильцы хранят у себя дома волосы, размышляет он. Хранят, то есть, но на своей голове. Удовлетворенно себе кивает. Иногда ему звонит Женя, рассказывает, что Макс - как и ожидалось - не такой уж плохой парень, и Эдик говорит "конечно, ты же сам его нанимал". Валик тоже звонит ему, сообщая, что Саше в квартире слишком тихо, и они ждут его хоть раз в неделю, голодные и гостеприимные. Эдик говорит "хорошо", Эдик говорит "нормально", Эдик говорит с кактусом, и тот смотрит на него пластмассовыми глазами, налепленными Сашиной лёгкой рукой. Проходит целый месяц, но легче не становится, обратно не хочется, оставаться на месте тоже не хочется, хочется забежать по лестнице в душную непроветренную комнату с бежевыми обоями и размазаться по картинам. Он находит работу в странном баре с идеей сезонности, природности, зелёности и подобной ерунды, и Саша шутит, что они отлично синхронизируются. И так от красной ветки к зелёной каждые семь утра Эдику хочется трястись в метро в обратную сторону, микроволноволнировать в "неважно где", но поток людей тянет его к выходу. Работа ему нравится. Ему нравится быть примененным и нравится, как ребята на кухне ему улыбаются, слушают и даже задают вопросы. Ему нравится выходить на улицу в разгар рабочего дня, выходить во внутренний двор, где контрастом с горячей тротуарной плиткой раскидывается зелёная клумба, и детская площадка с дальней стороны двора ещё пустая, потому что сентябрь и школа, пусть лето и пытается задержаться. Он садится иногда, стягивая перчатки, стягивая с лица "порядок, нормально", и смотрит на астры, приветственно распустившиеся напротив лавочки. И возвращение кажется даже радостным, шум ножей, кастрюль, сковородок кажется радостным, ему едва ли чего-то не хватает. Разве что ощущения правильности и юности, затерянного где-то в середине июня между пятью утра и отправлением пригородного автобуса. Эдик стоит у кассы метро - за жетонами, по привычке, и кто-то сзади закрывает его глаза руками. Его мир на секунду проваливается под воду, он смотрит на черноту чужих пальцев, и в горле что-то становится, поднимается ударной волной, и Эдик думает: "у меня сейчас будет паническая атака, я умру, и больше никогда не-". Руки убираются, хватают его за плечи, пытаются развернуть, находятся почему-то низко. Он оборачивается, и красная помада мажет его по щеке. - Канарян! Он всплывает, но сердце почему-то остаётся на дне. Он улыбается, потому что рад её видеть, но это "рад" настолько другое, не-ожиданное, что улыбка выходит странной. - Где шапка? Осень же! Саша звонко смеётся и её смех отражается от бетонных стен метрополитена. - Ты из лесу сбежал, Эдик? Что с лицом? Что ты тут делаешь вообще? Или, - она прищуривается, похожая на маленькую черную выдру, - ты не Эдик? Ты куда Эдика дел? Он, наконец, находит в себе силы осознать, принять и обрадоваться, и говорит: - Помада у тебя, конечно, хрень полная. Вообще тебе не идёт. Они выходят на улицу, хотя девушка собиралась вниз, и идут медленно, шурша подошвами о траву на обочине, и Саша запрыгивает на бордюр, чтобы оказаться выше. - Я тут проездом, соскучилась за столицей. Со своим, но убежала прогуляться по знакомым местам, ему это не интересно, - мечтательно вздыхает и тут же направляет на Эдика пытливый взгляд, - общаешься с Цвигуном ещё? Эдик не отвечает сразу, задумывается, и удивляется, что задумывается о чувствах. - Общаюсь. И он со мной общается. Так что гуляй спокойно по Киеву, Саш, ладно? - он смотрит на неё, яркую, как цветок, и понимает, наверное, как можно в - неё, но. - Гуляй, и не задавай мне вопросов, на которые я не буду отвечать. Они обмениваются номерами, конечно, потому что у Саши новый, и потому что Саша просит, и расходятся почти у подъезда, когда у неё звонит, и её голос становится слаще, чем инвертный сироп. Эдик поднимается по ступенькам, думая, думая, думая, и не доходя до квартиры набирает Сашу. - Я сегодня видел твою лесную любовь, - говорит он вместо "привет". - Ты должен знать, я решил. Она в городе, и она про тебя спрашивала. Саша дышит в трубку подозрительно ровно, и у Эдика отлегает. Он берется за дверную ручку, но не проходит внутрь, добавляя: - Расскажи Валику. И, - заставляет себя сказать, - Ефиму расскажи тоже. Тебе станет легче, и я не буду волноваться. - Ты не волнуешься, - говорит Саша, на фоне слышится шум, как будто бежит вода. - Люди тебя в последнюю очередь волнуют, знаешь. Ты больше волнуешься за утку в духовке, Эдик, волнуешься, что у тебя майонез не взобьется. - Саш, - он прерывает пояснение о себе, скорее похожее на обвинение, и говорит, - я сказал, твое дело - разобраться. Взрослый мальчик, решай вопросы. Летом ты первый ко мне лез, приезжала ли она. Саша бросает трубку, и Эдик чувствует эгоистичную неприятность. Он сказал - дело не его, но сказал, потому что хотел бы, чтобы ему сказали. Сказал прямо, но Саша ничего не услышал. Ручка поворачивается, дверь открывается, запах залежавшихся вещей обрушивается из квартиры и Эдик решает посвятить вечер уборке. Он протирает старые кастрюли, полюбовно отданные хозяйкой в его использование, перебирает шкаф, натягивает толстовку, которая пахнет почему-то лавандой, находит в шкафу мешочек с ароматизатором и выбрасывает. "В этом доме", говорит он кактусу, "никакой химии". Ему нравится концепт сезонности, но не нравится осенний концепт, потому что в его голове осень проходит по накатанной годами прямой, чавкающими по грязи галошами проходится сверху, обсыпает листьями, подметает людей в кучи, сортирует - он - отдельно, остальные - отдельно. Бумага и пластик, потому что ему нравится быть ближе к земле, но голос внутри настойчиво утверждает - нет ничего, что не из земли. Не то чтобы ты совсем не особенный. Ты мог бы быть особенным для кого-то, но решил не быть. - Я решил, - говорит Эдик громко, на всякий случай проверяя, закрыта ли дверь, - потому что я тоже большой мальчик. Захочу и поменяю решение. Он спит ночь, проводит день, спит ещё одну, но решение не меняется. К концу сентября Эдик решает попробовать по-другому. Саша не говорит с ним уже неделю, Валик - из солидарности - вопросов не задаёт, но его хмурое низкое "привет" отталкивает, и Эдик отталкивается. Он выходит на улицу среди ночи и отправляется в круглосуточный магазин. Голос в его голове подозрительно меняет тональность на мягкую, теплую, как какао, когда говорит, и Эдик дёргается изнутри, трёт шею рукой, физически ощущая покалывание. Голос говорит: - Не шляйся по Киеву ночью. Эдик отвечает ему: - Я думаю, ты из тех, кто шляется. Может быть, мы встретимся в одной из подворотен. На магазине красным мигает "24", и Эдик дёргает дверь, звенит колокольчик, внутри никого нет, только холод змеится под ногами от порога до морозильной камеры. Он идёт вдоль полок, думая - растительные сливки, овсяное молоко, нут, сахар. Он повторяет - сахар, много сахара, и голос говорит: "Торт. Повод есть - ты собираешься его создать". Овсянка, вода, овсяное молоко. Ягоды в разгар осени. "Я собираюсь создать нас заново, не только повод", отвечает Эдик.

***

Ефим выходит из дома, забрасывает рюкзак на плечо, следом за ним Саша выбирается в пижаме, пытаясь уговорить остаться. - Фим, ну не будь придурком, давай просто поговорим, - говорит он, цепляясь за чужую футболку. Ефим, кажется, рад бы поговорить, но говорить не об кого - Эдик уехал на рыбалку, оставив после себя только слова - для Саши - "разогреете завтрак, что найдете в холодильнике". Ефим, кажется, рад бы подождать, пока он вернётся, и хорошенько его ударить, но упертость в своей первоначальной правоте иногда сбивает его с орбиты. - Я не люблю, - говорит он, сердито дергая рюкзак на себя, - занимать место. Он не прощается ни с чем, в момент убеждая себя, что ничего не существовало, и лес за его спиной осыпается, как карточный домик, когда он сидит на автобусной остановке один, опустив ноги в придорожную пыль. Возможно, он хотел бы длинных слёзных признаний, хотел бы обнять каждое дерево и объяснить каждой курице сложный подтекст своих чувств-к, и, может быть, ему хочется, чтобы раздался стук, но он не в кассовой мелодраме, как и никто из них, и даже если это второсортное кино, сценарист постарался с жанровой составляющей. Ефим чувствует, как драма катится по выкошенному полю сбитым подсолнухом. Уже в автобусе он вспоминает, что у него не осталось ничего - ни номера телефона, ни фотографии, ни обещания встретиться позже-завтра-через неделю, поговорить, достает шапку из рюкзака и молча крутит её на пальце. Шапка падает на пол, и он быстро наклоняется за ней, стукнувшись головой о переднее сидение, стряхивает пыль.

***

Эдик решает попробовать по-другому и пересаживается с красной ветки на синюю, встаёт на Почтовой площади и идёт вдоль вчерашней зелени, поднимая кроссовками пыль. Осень во всю раскидывает клетчатое покрывало на Владимирской горке, окрашивает купола соборов, студит кофейные стаканчики разбегающихся студентов. Эдик идёт вдоль завтрашней прозрачности и надеется, что значимость ждёт его где-то за поворотом. Он доходит до красного здания университета - Академии, поправляет его табличка, и останавливается во дворе, рассматривая странные скульптуры. У него есть номер, есть подступающие сомнения, от которых он отмахивается, решаясь. И нажимает кнопку вызова. Идут гудки. Первый - второй, шестой, "знаешь, почему ты никогда не отвечаешь на мои звонки? потому что я не звоню". Время заканчивается, и длинные гудки сменяются короткими. Эдик думает, набрать ли ещё раз, когда сзади - опять сзади - подходит кто-то ещё, и его шаги тяжелые, уже не женские, плечи напрягаются в ожидании, он подбирается весь, собираясь под воду - снова. Эдик держит себя изо всех последних, чтобы не закрыть глаза и не думать, что он оказался в странном цикличном сне, когда знакомый низкий голос спрашивает: - Дядь, ты чего тут делаешь? Валик смотрит на него удивленно, и Эдик прячет разочарованность в кармане вместе с телефоном. - А ты? - спрашивает он вместо ответа. - Ну я, понятно, тут учусь. А ты? - он улыбается, пытаясь разрядить недельное напряжение. - С Сашей пришёл мириться? Его нету, он уехал на выходные. Я на консультацию пришёл, у нашего потока там.. Ну, тебе это не интересно. "Не интересно", проскальзывает у Эдика в голове, "разве что ты уточнишь, у всего потока, или только у тебя". Но он говорит: - Не обижайся, но логика в вашем тандеме - не самая сильная сторона. Чувствуйте себе потихоньку, не лезьте в это болото. Валик пожимает плечами и выдаёт: - А Ефим на этих выходных не в городе. У нас с ним выставка на следующей неделе, туда и приходи. Адрес отправлю в сообщении. И разворачивается по направлению ко входу в академию, заканчивая разговор. Эдик проводит неделю спокойно, методично нарезая рыбу, мясо и овощи, смешивая в блендере воду, овсянку, сахар, моет полы, протирает полки, звонит Саше и просит его не дуться. Встречается с Сашей, и не смотрит Валику в глаза, потому что его сообщение висит непрочитанным. Не думает про выходные, погружаясь в работу и короткие перерывы на лавочке напротив желтеющих кустов и облетающих клёнов. Поливает кактус. За четвергом приходит пятница, с пятницей выглядывает из-за поворота маленькая подвальная галерея. Эдик случайно режется и с раздражением дует на палец. Руки - подозрительно - не дрожат. Он случайно уходит на два часа позже, занимаясь бездумной уборкой, и, поднимаясь по лестнице, чувствует, что у него болит всё тело. Сломанная лампочка в подъезде мигает, из какой-то квартиры пахнет луком. Время по прежнему стоит у его двери в ожидании. Ночью минуты тянутся ещё медленнее, хотя светофор из зелёного превращается в изумрудный, Эдик крутится на кровати, разглядывая тёмные очертания батареи под окном и пытается представить (и думает, как до подобного докатился), что он скажет, и что он услышит в ответ. Звенит будильник, начинается суббота. Когда Эдик выходит из дома, солнце на несколько минут показывается над серой и ветреной остановкой; он выходит на одну раньше, чтобы прогуляться по старой утренней привычке, чтобы оттянуть момент. Вдоль аллеи тянутся лавочки, одинаковые и пустые, на матовых перилах встречаются надписи и замки. Глупая традиция, думает Эдик, для глупых отношений. Он садится, оглядываясь, но город будто вымер, машины ездят на автопилоте, люди дожидаются ночи в темных зашторенных спальнях, тренируясь перед зимней спячкой. Он подбирает брошенный ребенком, наверное, мел, и рисует под ногами круг. Смотрит на него, взвешивая, вспоминая, расставляя точки, и встаёт, решительно направляясь в сторону галереи. Он приходит к чуть позже открытия, удивительно, что такое место открывается рано: Эдик привык считать художников на четверть коллегами, на три - совами, и легко тянущаяся на себя дверь в десять утра кажется ему подозрительно неправильной, но внутри тепло, светло, и кто-то сразу предлагает снять куртку, слышится звон посуды и голоса. Ничего необычного не происходит, то есть, он не ждал чего-то сверхъестественного, но внутри даже не дети - люди, одетые прилично - по меркам дневного и безопасного Киева, люди без кричащих цветами волос, бездумных татуировок и испачканной красками одежды, пьют кофе, едят свои дорогущие сладости и, как и все, говорят о погоде. Он смеётся над своими ожиданиями, проходя через зал кофейни в зал с картинами, в конце концов Валик и Саша выглядели совершенно нормально, а история с его представлениями об искусстве до ужаса стереотипная. "Дед", говорит внутренний голос, "выпей свои таблетки и больше не тормози". Эдик отвечает ему кивком. В первой комнате с тёмно-серыми стенами висит сразу на входе угадывающийся портрет. Под портретом возникает двойник и обхватывает его своими длинными руками, притягивая ближе. Эдик ворчит под нос тихое "не надо", но улыбается. Сердце начинает биться быстрее. - Я думал, ты не приедешь, - говорит Валик, подходя с другой стороны. - У меня две новости, хорошая и тоже хорошая. Сердце Эдика, кажется, набирает темп скоростной электрички. - Но для начала, - говорит Саша, - ты посмотришь на то, как круто картины Валика смотрятся на стенах. И он смотрит, как они смотрятся, пока его внутренности пытаются убить друг друга, ему кажется, что он сейчас задохнётся и потеряет сознание, но он кивает, трёт подбородок с видом знатока и говорит, что висит нормально. Висит, смотрится, прилагается к интерьеру. Голос перестает быть мягким и бьёт кровяным давлением по черепу, вытягиваясь в "где, где, ГДЕ". Эдик чувствует себя наркоманом. Парни направляются во вторую комнату, но Эдик останавливается в проеме не глядя. - Нет. Саша понимает, потому что прямые линии не-понять сложно. Валик понимает, потому что Саша наступает ему на ногу. - Значит, - кашляет он, бросая на Сашу косые взгляды, - его тут не будет. Это во-первых. Электричка останавливается посреди ребер и застревает в них, отчаянно мигая фарами. - Во вторых, - продолжает Валик, - он будет у нас вечером, и там вы сможете поговорить. Без всяких, - он обводит зал рукой, - лишних атрибутов. Затем день начинает тянуться, как бельевая веревка в старых дворах, тяжело и длинно. Эдик думает, что возненавидит, уже возненавидел субботы, когда после хождений по паркам, набережным и лоткам доходит наконец до Сашиного дома. Ефим стоит к нему спиной, копаясь в телефоне: в октябре темнеет рано, и искусственный свет красит синим линии его опущенного подбородка. Он стоит перед подъездом, проводя по экрану замёрзшими пальцами, и поправляет съехавшую оранжевую шапку. Эдик чувствует себя выполненным и законченным, и он замирает, и листья, разлетевшиеся под фонарем от порыва ветра, замирают тоже. Замирает электричество в проводах, затихает голос, застывает расползающаяся по луже первая морозная корка. Ефим оборачивается на звук шагов.