Новая глава

"Нет", думает Ефим, "Да", думает Эдик, пытаясь ухватиться глазами: то за тлеющую сигарету, то за пальцы, сжавшие телефон. Ефим стоит, весь длинный и вытянувшийся, как мелодия из одной ноты, таким контрастом с собой-секунду-назад, ссутулено вглядывающимся в ленту, наверное, инстаграма. Ефим такой городской в своем расстёгнутом пальто и ярких кроссовках, в узких черных штанах, такой городской с этим дымом и электричеством, такой городской и, одновременно, дикий. Эдик делает шаг навстречу, и говорит: - Привет. Сценарии в голове копошатся и крошатся, а Ефим не говорит ничего, только внезапно дёргается, дует на едва ли обожжённый указательный палец. Эдик думает, если бы это была игра в горячую картошку, он бы уже проиграл. Он, наконец, замечает, как на улице холодно, как он, должно быть, странно выглядит, в своей лёгкой куртке с вездесущим рюкзаком, как не вписывается в окружающий пейзаж многоэтажек и лавочек, домашний и чужой. Переминается с ноги на ногу, смотрит на Ефима споднизу, и чувствует себя эдакой собачкой, которую вывезли в мешке, а она притащилась за хозяином обратно. У Ефима удивление сменяется напряжённым раздумием, и его лицо со стороны кажется странно неживым. Он смотрит не отрываясь на квадрат, нарисованный кем-то давным давно у Эдика на руке, и боковым зрением - как-бы со стороны - замечает дома вокруг, собранные квадратной решеткой вокруг них, чтобы не-избежать разговора, расправляет плечи, и говорит как будто бы снисходительно: - Вот это встреча. Подбородок Эдика дёргается вверх. Вообще в нем всё дёргается вверх, потому что голос Ефима течет по нему абсолютно стереотипной, устаревшей моделью, талой водой по после-зимней траве, и слова тут не имеют значения. "Наверное", думает Эдик, "я слишком". Они молчат ещё какое-то время, не глядя разглядывая, и Эдик ощущает на своем втором я, оторванном в город и брошенном на проезжую часть, какую-то новую игру. Ефим медленно по началу, но уверенно после - улыбается. - Ты к Саше приехал? "Я к тебе приехал." - Я как раз к нему подняться хотел. Вот, докурю... Он бросает взгляд на окурок, валяющийся на земле у кроссовка (бросает взгляд на Эдика), поднимает его и бросает в урну. - Или нет. Пошли, лифт не работает. Они поднимаются на ступеньку у подъезда, след в след, Ефим впереди, Эдик - за ним, и складки на пальто мелькают среди перил, как среди деревьев, задавая ориентир. Эдик думает, что ему давно не дышалось так легко, среди едва ли мраморных ступенек и едва ли видавших ремонты стен. - Совок, - бросает Ефим откуда-то сверху. Эдик поднимает голову. Они стоят на разных пролетах, и Ефим свешивается вниз, обхватывая руками железные лестничные стойки. Эдику кажется, если бы не два метра между ними, он бы не смог сдержать свои тянущиеся кожа-к-коже холодные руки. Но два метра между ними присутствуют ощутимым барьером, и он кивает, и получается как-то глупо. Ефим смотрит не на него, а сквозь, отворачивается и идёт дальше. Потом они стоят у двери, и их рукава в тесной лестничной клетке почти соприкасаются, но Ефим нажимает на кнопку звонка, и Эдик двигается, чтобы не мешать. Звук слышен даже в коридоре, слышны громко шлепающие Сашины домашние тапочки, слышно, как поворачивается замок. Эдик надеется, что его бьющееся в сторону Ефима сердце слышно не так сильно. Саша открывает дверь, и оказывается Валиком, смотрит на них по очереди, оценивая душевные, наверное, повреждения, пропускает внутрь. Эдик чувствует двойственность и целостность одновременно, сидя на кухне с черной чашкой в руках, наблюдая, как на ней медленно просыпаются узоры. Ефим сидит напротив (и совсем на него не смотрит) с такой же, потому что обе продавались по акции, и обе остались у Саши. Часы тикают невыносимо громко, ударяясь об внутренние пружины, ударяя по внутренним пружинам, но этого, кажется, никто не замечает: Саша декламирует своё "как здорово было на выставке, которую ты не посетил". Ефим смеётся. Ефим много смеётся; Эдик видел, как он смеялся в июле, но тогда это чувствовалось, как жажда к пробуждению, а сейчас чувствуется, как жажда к жизни, и он действительно выглядит живым, ведёт диалог, кладет ногу на ногу и постоянно их меняет, и толкает Сашу открытой ладонью в плечо. У Ефима под пальто - светло-розовая кофта, капюшон натянут на голову, рукава натянуты до пальцев, и он весь выглядит как поп-панк, у Эдика от промежутка лет между ними на секунду темнеет в глазах - Так и вот, стоит девочка, смотрится в твоё зеркало, и читает по слогам "кра-си-во", плакала половина галереи, - Саша отпивает из чашки огромный глоток, закашливается, и обращает внимание на Эдика, - ты в тот зал, кстати, так и не сходил. Вы вместе пойдете? Он переводит взгляд от одного к другому, пока Валик напряжённо думает, что в этой комнате слова пропускать через рот не умеют все четверо. Ефим смотрит в чашку, затем поднимает взгляд - спокойный, как предрассветное морское дно, и смотрит Эдику в глаза. - Да, давай сходим завтра. У тебя же выходной? Эдик не помнит, когда в разговоре промелькнуло его большое переселение и изменение координат, но это отходит на задний план, двигается в сторону одним мелькнувшим словом-во-множественном-числе. И он говорит "я проверю свой график", Валик закатывает глаза, Ефим закатывает целую голову, ведя дугу подбородком, и у Эдика, несмотря на полную чашку в руках, пересыхает во рту. Вечер катится по широкой полосе дороги между Сашиным домом и соседним домом, за окнами кухни громко кричит залетевшая с лета случайно ночная птица. Ефим больше ни разу за вечер к нему не обращается, и Эдик весь обращается в слух, периодически сравнивая себя со словами "принадлежность", "надежда", "обучаемость", обучаемость в особенности, потому что сложно научиться не водить глазами по человеку, который водил тебя за душу. Эдик думает, что несколько месяцев - это не так много, думает, что несколько месяцев - гораздо больше, чем несколько проведенных вместе недель, Саша продолжает болтать. Время останавливается на десяти, и Ефим спохватывается, говоря, что общага закрывается в одиннадцать. Эдик поднимается тоже. Не то чтобы он собрался кого-то провожать, но метро закрывается в пол первого, и у него есть время, тем более - говорящий не мотаться по подворотням голос убедительно и удивительно похож на опыт неприятностей, и он пытается их избежать. Валик говорит к сожалению, (к сожалению - вы пришли вместе, но по отдельности), к сожалению раскладушка на балконе всего одна, а спать на полу в октябре, - Эдик тут же перебивает своим непробиваемым нет, поглядывая на время и считая оставшиеся минуты наедине. Пальто Ефима снова мелькает в глазах, внизу, прячется за бетонными перекрытиями и появляется снова, но он идёт, не поднимая головы, и Эдик уверен, что о нём он вспоминает только на улице, когда придерживает чуть не захлопнувшуюся дверь подъезда. Они доходят до метро (Эдик вспоминает, что им в разные стороны, Эдик думает, что Ефим может об этом не знать). Ефим прикладывает карту к терминалу, Эдик бросает в щель жетон, и между ними снова вырастает расстояние, железный турникет, отделяющий вход от выхода. Ефим становится на ступеньки эскалатора и лёгким шагом слетает вниз, не заботясь о своей длинной одежде и чужой безопасности. Эдик спускается, разглядывая его спину, прямую как, должно быть, все его мысли и действия, потому что думает, что художнику по профессии положено быть прямым. Другое дело, что прямая дорога бывает закрыта травой, вскопана руками трудолюбивой женщины, бывает короткой, бывает высеченной из камня. Прямота такая разная, и его собственная прямота без слов ничего не значит. А Ефим с ним не говорит. Метро обдает его дыханием сырости и гудящего со всех сторон электричества, белого и холодного, как волосы Ефима на старых фотографиях, как глаза Ефима сегодня вечером, смотрящие не на, но через, глаза без памяти, но с перспективой и будущим, какими и должны быть, кажется Эдику, глаза двадцатилетнего парня. Его при-свой-ничество не греет, и он кутает в карманах пальцы, наблюдая за сменяющимися красными цифрами на стене. Ефим стоит в паре метров от него, и их, по сути, отделяет ещё несколько человек, так что смотреть не кажется зазорным и навязчивым, но Эдик всё равно чувствует себя глупо: в конце концов они пришли сюда вместе, а стоят, как будто на разные поезда. "Мы и стоим на разные поезда", напоминает он себе, "просто я жду его, а он - свой". Голос диктора отдаленно всё ещё читает текст безопасного-поведения-на-эскалаторе, когда в конце тоннеля загорается красная точка и поезд проходит тормозную черту; фары ярко освещают рельсы, свет отражается от стен, блестит на коротких черных волосах Ефима (Эдик замечает, что он не надевает шапку, но Эдику всё равно, ведь он видел его у подъезда, и что-то все ещё теплится, если не горит). Двери вагона открываются и Ефим заходит первым, на секунду обернувшись и поймав его взгляд. Эдик заходит за несколькими ночными пассажирами - следом, отстранённо слушает название следующей остановки. Голос сбоку - голос ужасно близко - вырывает его в реальность. - Тебе куда? Эдик оборачивается, и поезд трогается, и Ефим - в лучших традициях жанра - наваливается на него. Эдик спотыкается, потому что тоже не держится за поручень, и неловко падает на пустое сидение, увлекая Ефима за собой: его пальто снаружи кажется ужасно холодным, и скользнувшие по рукам руки тоже ледяные, но ощущение тут же исчезает, потому что Ефим отстраняется, отсаживаясь так, что между ними оказывается одно место. Бросает неловкое "извини". Они едут недолго, потому что сколько его - метро, но за это время Эдик успевает осознать и обидеться - всё идёт по сценарию, конечно, но в обратную сторону. Он думает, что после таких зарисовок люди смотрят друг другу в глаза и долго обмениваются мыслями, а они смотрят в грязный истоптанный пол вагона и обмениваются только молчанием. Он видит, как Ефим начинает доставать из кармана наушники, но, передумав, кладет их обратно. Эскалатор наверх ведёт невыносимо медленно, и Ефим стоит, сонно облокотившись о чёрную ленту, двигающуюся - удивительно - одновременно со ступеньками. Он откровенно клюёт носом и в какой-то момент Эдик слышит мысленное "поймай меня", и реагирует в тот момент, когда лента поручня дёргается, и Ефим действительно чуть не соскальзывает. Он ловит его за локоть - со стороны это выглядит почти как домогательство, смеётся голос в его голове, - и Ефим кивает, и его полуприкрытые сонные глаза такие секундно настоящие, что Эдика выносит на берег реки и кутает в полотенце короткое летнее воспоминание, и он перехватывает руку Ефима крепче, готовясь объяснять свои цели "чтобы-ты-не". Но Ефим не спрашивает, не напрягается и вообще - не, даже когда они ступают на пол холла, как будто выходят в танцевальный зал. Эдику приходится отпустить его, когда он открывает и придерживает тяжёлую дверь. На улице не контрастно, и не удивительно, на улице даже светло: жёлтые фонари тянутся вдоль дороги к академии, по направлению к общежитию, и шаги одного, умноженного на два, хрустят по облетевшим листьям, рассеивая свет. Эдик был бы рад начать первым, только что-то постоянно мешается - звякнувщий ключ в кармане, подвернувшийся под ботинок камень, мягкие очертания чужого лица в полутени, и он теряется - он впервые в жизни так сильно и так много теряется, и окружающая тишина так легко ложится на уставшие от дневного шума улицы, что он передумывает её прерывать. У здания академии Ефим оборачивается и говорит: - Если ты собрался меня до общаги провожать,то не нужно, я не маленький, сам дойду. Эдик мёрзнет и хмурится, и становится меньше - наверное, от холода, - и отвечает: - Не шляйся по Киеву ночью. Ефим смотрит на него и внезапно улыбается необычно, так, как Эдик ещё не успел изучить: - А то что? "А то я буду до смерти за тобой таскаться", хочется ему сказать. Но он не говорит, и Ефим разочаровано морщится. Эдик успевает подумать - в промежутке между тем, как Ефим протягивает ему сигарету и поджигает свою, сонно опираясь на фонарный столб, - как странно они поменялись ролями; как будто рисовали круг, а получилась петля, и в этой петле горло Эдика отказывается пропускать звуки, зато Ефим смеётся и разговаривает, пускай и не с ним. Он затягивается, выдыхает дым - в сторону, чтобы не на. Ефим заговаривает опять (вот он, думает Эдик, какой должен был уехать тогда, говорящий и живой): - Завтра можем встретится в двенадцать. Если тебе не рано. - (как если бы он не знает, что для Эдика рано), - Можешь взять бутеры, потому что у меня холодильник пустой и я завтра без завтрака. Эдик кивает, наблюдая за движением разговора, и наслаждается. - Давай у галереи, чтобы тебе сюда не тащиться через весь город. "Он знал", думает Эдик, "и ещё, наверное, много чего знает". Ефим оборачивается в поисках мусорки, медленно, в полу-сне, полу-наверное-не желании уходить. Эдику хочется верить в каждое "наверное", сказанное сегодня. Но часы показывают 22:49, и Ефим подбирается весь, ведёт плечами от ветра, трёт нос и, наконец, надевает шапку. И уходит, не попрощавшись.

***

Они встречаются в одиннадцать сорок у галереи, потому что Эдик приходит рано, а Ефим уже стоит там, и с ним под руку стоит и щебечет маленькая кучерявая девушка. - Это Настя, - представляет её Ефим, без входящих "привет-хорошо-добрался". Эдик говорит "привет", потому что он взрослый, и смотрит на Настю волком, потому что они с Ефимом идут спереди и его не видят. Настя пытается расспросить Эдика кем он и кому он, Ефим только закатывает глаза. - Не трогай его, искусство требует тишины. Они не говорят ничего больше, спускаясь по ступенькам, заходя в зал (Настя всё ещё прикасается к нему больше, чем Эдик за все эти несколько месяцев), проходя к длинной серой стене, где автобусная остановка стоит немым упрёком. Эдик краснеет. Искусство требует тишины, поэтому они молчат (Настя не молчит, но Эдик покрывает её болтовню светлой драпировкой из сегодняшней Ефимовой рубашки, рукава которой он подкатывает, открывая рисунки на руках). Вчера Эдик думал, что его самый ужасный сон - увидеть его картины и не почувствовать ничего. Сегодня он думает, что настоящий кошмар - обрушившийся на него шквал чувств.