Новая глава

Они не встречаются во вторник, в среду, и даже в четверг. К пятнице Эдик разгребается с работой, с разработками, с идейными блокнотами и мозговыми штурмами, и звонит Максу по скайпу, потому что Женя обещал высадить его в интернет со своего компьютера. Женя, живущий в электрифицированном лесу - Эдик не перестаёт удивляться лёгкости, с которой тот живёт, даже какой-то практичности: зачем отказываться от комфорта, если можно не отказываться. Макс без шапки выглядит как типичный мультипликационный злодей: чёрный, улыбчивый, ужасающе обаятельный, Эдик засмотрелся бы - потому что на людей засматриваться - хорошо. Макс периодически расплывается в пиксели, периодически распадается на звуки, но рассказывает, что лес облетает, и становится совсем тоскливо. Говорит о том, как здорово было бы зимовать с кем-нибудь (вдвоём, мысленно добавляет Эдик. Зимовать вдвоём.) и готовить с кем-нибудь на клёвой Эдиковой плите, кипятить воду в его клёвом дырявом чайнике, и вообще - "Приезжай", говорит Макс, "посмотри на всё это. Я знаю, что ты годами на это смотрел, но в этом году - осень!". Эта его забавная интонация - восклицательный знак, и Эдик даже думает, может, приехать и посмотреть. Потом дергает себя за новые веревки-привязанности: уехать и оставить всё тут, приехать - а там для него ничего не осталось, и качает головой в ответ на "подумай". - Подумаю, - говорит он, - когда решу занять твоё место обратно. Пока сиди и радуйся, и кошку не обижай. - Не дождёшься, - смеется Макс, и связь обрывается, потому что у Эдика садится телефон. Он поливает кактус, открывает окно, смотрит на кухонные часы: они показывают двадцать ноль-ноль. Он достает из морозилки малину и ставит ее в духовку, выставляет градусник, смотрит на кухонные часы - снова. Перемешивает ягоды в противне, и они шуршат, как бумага, или как опавшие листья, которые он мог бы сгребать с крыши, балансируя на тонком: сжечь, или не сжечь. И обычно останавливался на втором. Часы показывают двадцать двадцать-одну, и Эдик ставит телефон на зарядку. Тот светится непрочитанным сообщением. "общага закрывается в 23" Эдик захлопывает дверцу духовки слишком резко и обжигается, выключает газ, выключает свет, накидывает куртку - для виду - и замирает, услышав звук ещё одного входящего. "Сашу сегодня видел" Он выдыхает и перезванивает, садясь обратно на кухонный стул, часы двигаются, гонясь за собственным хвостом. Саша говорит приглушённо и подавленно: - Она была у академии. Сидела на лавочке и ждала меня. Эдик отворачивается от стены и встаёт, направляясь к двери. - Я приеду, и ты расскажешь. Он приезжает, и стучится в Сашину дверь, не заботясь о шуме и соседях. Саша открывает быстро - весь какой-то помятый и маленький, и Валика рядом с ним нет. Показывает рукой, мол - проходи внутрь, и если у Саши, у которого всегда слов хватало, теперь их нет - Эдик теряется. В квартире пусто и тихо, и почему-то темно. Сквозь кухонное окно светит фонарь и путается в петлях занавески, Саша неосознанно поправляет её и по инерции открывает холодильник (стол освещается электрическим светом, и Эдик замечает, что внутри пусто). Таймер микроволновки светится тоже, но зелёные цифры выглядят угрюмо, обратный отсчёт на них уже закончился, превращаясь в четыре абсолютных нуля, и цифра четыре начинает приобретать почти таинственный смысл. "Четыре нуля", думает Эдик. "Прямо как мы, пытающиеся в разговоры". Саша садится, забираясь на стул с ногами и говорит: - Если бы ты меня не предупредил, что она в городе, я бы там и помер. Эдик чувствует, как маленькая белая шерстяная вина, похожая на огромную тлю или крохотного медведя - выбирает по предпочтениям - пробирается к нему за шею и спускается вниз по спине. Он стряхивает с себя тревожное ощущение, садясь напротив, касаясь Сашиного стула коленом, но дальше не двигается, предполагая, что свои границы уже переступил. Саша смотрит в пол и молчит. И тишина становится гуще, так что Эдик спрашивает: - Вы разговаривали? Саша смеется, и его смех падает куда-то вниз (придавленный крошечным белым медведем, или огромной тлёй, и всё скорее сводится к паразиту). - Всё нормально, в целом. Я же не люблю её, в конце концов. Кто-нибудь мог бы сказать, например - мама, потому что мамы умеют говорить вещи о любви, в перспективе чистые и ясные, о том, что можно - не, но быть раздавленным каждой встречей от дикого ощущения не-любви. Сашиной мамы нет в квартире, нет в телефонной трубке, нет в его недосказанности, но Эдик сидит напротив и, наконец, чувствует себя старшим. Он протягивает руку и сжимает Сашино плечо. - В следующий раз позвони мне сразу, как увидишь её. Дашь трубку, чтобы я послал её нахер. Часы показывают двадцать один, двадцать два, Саша достаёт из холодильника древнюю мамину настойку и говорит, что с парнями гораздо проще, и он, вообще говоря, счастлив, но (красная жидкость смешивается с зелёным чаем в кружках и Эдик ужасается) некоторые моменты-секунды перечёркивают годы, и сегодняшний момент перечеркнул его душевное равновесие. Он чуть не говорит слово "кризис", оно запретным бардовым висит над балконом, куда теперь заходят редко, неозвученное всё равно оглушает, Саша-отвратительная-красная-помада машет в окно шестого, седьмого, девятого этажа, говорит "тебе бы ещё подрасти". Зелёный чай практически исчезает, колышется на дне градусов, часы показывают двадцать три и Эдик спрашивает: - Где Валик? - Валик? Саша начинает косить, спуская ноги на пол. Без света цвета становятся неузнаваемыми, но Эдик знает, что Саша краснеет - краснеют уши, губы, почему-то подбородок и кончик носа, глаза закрываются медленно, открываются - невыносимо. - Валичек, - повторяет Саша. Эдик кивает. - Он-у. Он уехал. - Куда? Саша фокусируется на нём, и в кармане Эдика телефон как-будто нагревается, напоминая. - К Ефиму. Ефмим, он заболел, наверное. Ты знаешь, - он подаётся вперёд и забавно тыкает пальцем в стол. - Ты знаешь, он никогда не рассказывает. Догадайся сам, что у него проблемы. Если бы, - он вздыхает и переводит взгляд за окно, - если бы Валик не позвонил, не узнал бы. "общага закрывается в 23" Эдик хочет провалиться сквозь этажи. - Он останется ночевать? - Нет, - хмурится Саша, - не должен. В подтверждение его слов открывается входная дверь. Валик заходит уставший, и при виде расстроенного и размазанного по кухне Саши его усталость, кажется, удваивается. Он кивает Эдику и говорит сразу, без предисловий: - Переутомился, наверное. Они этот проект делали, и, то ли Настя его в конец довела, то ли препод. Лежит, температурит. За ночь должно пройти, но ночевать я бы не смог остаться, - он хлопает Эдика по плечу и идёт к Саше, присаживается у стула и кладет голову к нему на колени. - Извини. Сходи к нему завтра тоже, ладно?

***

Ефим звонит ему утром сам, и удивительно бодро предлагает сходить посмотреть на Родину-мать. Эдик говорит себе - я себя люблю и уважаю, -поэтому не бежит, сломя голову, как школьник, пойманный за первой сигаретой, а спокойно доедает свой завтрак. Потом, конечно, бежит. Они встречаются в семь в какой-то подворотне, потому что Ефим знает короткую дорогу, и идут под виадуком, в тоннеле над ними пролетают полиэтиленовые пакеты, машины и пластиковые стаканчики, а Ефим, закутанный в два шарфа, не затыкается ни на секунду. Всё вокруг темное: чёрное-серое, асфальт и жёлтые пунктирные полосы, разделяющие дорогу, ещё не погасшие фонари, свисающие тлеющими ягодами со столбов, и ветер, повсюду - холодный и тоже - серый. С левой стороны стоит стройка, или свалка, Эдик не присматривается, Ефим не обращает внимания, много жестикулирует, показывая то на ужасный стеклянный отель, окнами выходящий на мусорные кучи, то на зад статуи - "вот де ми всі у нашої неньки, поняв?", и Эдик, наверное, понимает, хотя находится тут не в первый и не в последний. - Короткая дорога, - хмыкает он, поднимаясь по серпантину ступенек. - Каждый день бы гулял. Ефим на него не оборачивается, и Эдик на секунду замирает, когда листья поднимаются вихрем, окольцовывают ноги, проводят желтыми пальцами по спине. Они со статуей так похожи сейчас: оба отвергнуты и отвернуты, стоят к нему, поднимаясь вверх, или вниз, к Днепру, спиной, смотрят куда-то, загадочно и таинственно будто бы, а на деле - стеклянными глазами ведут по воде. Корни деревьев, засыпанные листьями, притрушенные песком, оплетают ступеньки, и они оба замедляются, повинуясь одновременному порыву, или течению воздуха, и Ефим, стоя чуть выше, оборачивается и протягивает руку. - Давай, дед, немного осталось. Эдик смеётся и толкает его плечом, обходя, и выходит на нижнюю смотровую площадку. Отсюда наверх - долгие метры и дорогие лифты, но они и не собираются подниматься, под Ефимовым взглядом "то для туристов" Эдик сдувается и сразу спускается ниже, потому что внизу утро и все ещё пусто, или потому что ему хочется смотреть на Ефима снизу, как на монумент. Теперь - спереди - он может разглядеть две пары глаз, и понимает, что ошибся: стеклянный взгляд статуи, сначала пустой, но наполняющийся глубиной с каждой секундой (и даже не потому, в чьих глазах красота - потому что в ней спрятана осмысленность), и лихорадочный взгляд Ефима отличаются кардинально. Его глаза не могут найти себе места, успокаиваются, только найдя Эдика, или ему хочется себя обнадёживать; он вообще успокаивается, находя Эдика, опускает руки, плечи, уголки губ, и становится тихим. Говорит внезапно, тоже тихо, но Эдик слышит: - Жизнь такая короткая. Молчать совсем времени нет. Он скользит вниз по ступенькам, скользит сквозь Эдика взглядом и, кажется, отражает собой серо-зеленый осенний Днепр. Над Киевом тучи, и купола соборов не блестят, празднуя закат жизни, а стоят матовыми, незаметными и безбожными, и верить сегодня не хочется. Сегодня хочется, думает Эдик, закрыться в доме, зарыться в листья и одеяла, кипятить дырявый чайник и очень много касаться. Женщина наверху склоняет голову, наблюдая за крохотными силуэтами; в нескольких метрах друг от друга они идут, тем не менее, вместе, к невысокому парапету, отделяющему смотровую площадку от выгоревшего склона холма, и оба пытаются примерить буквы на простые вещи. Женщина держит щит и меч, но сегодня ей не хочется отпугивать кошек и не хочется воевать, и она вздыхает, кланяясь реке и соборам, ветер железным свистом проходится по её открытым плечам. Ефим в последний раз оборачивается, и кланяется тоже, и Эдик снова проваливается в пустоту между двумя, женщиной и мужчиной, огнем и камнем, и жадно вдыхает обжигающе холодный утренний воздух. Такой обычно туристический и людный октябрь, кажется, решает сохранить для них несколько часов наедине, и когда они подходят к мемориалу, вокруг нет никого, кроме застывших в вечной войне скульптур, спрятанных в камне наполовину. "Чтобы не побежали", думает Эдик, "стрелять". Они заходят в темноту арки, и Ефим идёт к стене, проводя по ней рукой, останавливается напротив ещё одной женщины, и Эдик останавливается за ним, так, что они могут коснуться плечами, но не касаются. Женщина в платке - не воительница, не старая и не молодая, не узнаваемая, но где-то больно и глубоко знакомая, смотрит - не на них, на ребят с палками, ружьями, искривлёнными в крике лицами, на бегущих к Днепру холодных каменных воинов, и плачет (и плачет безнадежно). Так выглядит мать, настоящая, его, или Сашина, качающая головой, или даже Ефима, никогда особо о родне не говорившего. Так выглядит мать, которая не родина, которая внутри, и всегда молчит, иногда только - в моменты особой радости, в моменты глубокой грусти - гладит тебя по ладони. Эдику хочется думать, что они здесь не зря. Что они смотрят в лица прошлого, чтобы не ошибаться, чтобы не спотыкаться и не падать, или падать, но вставать снова. Чтобы не жертвовать собой, потому что времени так невыносимо мало. И когда Ефим оборачивается и прислоняется к нему, не обнимая, но доверительно, как-то особенно на него опираясь, ему кажется, что где-то внутри что-то лесное и дикое плачет тоже. Они стоят так - почти одного роста, почти из одной глины, руки опущены вдоль тел свободно, но Ефим острым подбородком упирается в плечо, и Эдику почти неудобно, но он не шевелится. Женщина не опускает головы, но как будто затихает, и слезы кончаются, и ветер кончается, оставляя их в октябрьской полутьме. Ефим говорит: - Если хочешь, я поеду к тебе. Женщина смотрит неодобрительно, но он этого не видит. - Если хочешь, - говорит Ефим, - я поеду к тебе в лес. Я выкопаю землянку и засыплю твоё крыльцо. Налью полную яму краски, и буду купаться в жёлтом бассейне, пока не задохнусь. Хочешь? Эдик пытается понять, чем от Ефима пахнет, - что у него в голове ведёт и двоится, и никак не проговаривается мысль. - Хочешь, - продолжает Ефим, - я не буду больше надоедать тебе никогда. И отстраняется. И Эдик не может, физически не может поднять руки, чтобы не дать ему уйти.