Новая глава

Но Эдик, конечно, не подаёт виду. Он переводит взгляд от одной к другой, ни на одной, видимо, не задерживаясь, мелькает глазами по собственным глазам в зеркале и удивляется, вспоминая свои слова. Красиво. Если Ефим в тот момент красивый, то сейчас - в прозрачном воздухе осени, в спёртом воздухе галереи, в Настиных руках и под Эдиковым почти болезненным вниманием - он невыносимо красивый. Не то чтобы Эдик был во всей этой художественной теме, но если бы его спросили - он бы так и сказал: невыносимо, ему идут все цвета, особенно оранжевый, дикий акрил, который он - даже в помещении - не снимает. Красиво остаётся на стене, создатель идёт дальше, девушка отпускает его, чтобы хлопнуть в ладошки, и это выглядит чуть забавно, чуть по-детски, и чуть смешно. Она округляет губы, округляет глаза, округляет смысл, когда говорит: - Гроза! Это же кульминация! "Это не кульминация", рычит лесное внутри Эдика, "это завязка, это начало начал". Ефим не отвечает, но что-то в его лице меняется, и он, наконец, поворачивает голову на. Складывает руки в замок поперёк груди, закрывается, дышит, кажется, тяжело, или Эдику только кажется, потому что он и сам задыхается. Ему хочется, чтобы все исчезли, чтобы исчезла девушка и картины, запах кофе, голоса внутри и снаружи, чтобы остались только голые серые стены, и остался Ефим, и они, наконец, отдали бы друг другу все слова, сложили бы их в большую деревянную коробку и отправили в дом без адреса, в начало начал, где на деревянном крыльце в июле они были так нужны. Лампочки слишком яркие - наверное, потому что в подвальном помещении нет окон, но они подавляют, вместо того, чтобы давать свет. Эдик не хочет смотреть дальше, ему не интересно, какое дальше увидел Ефим, потому что он видит его, не попрощавшегося, не оставившего за собой координат, как будто снова впервые. Эдик приходит в себя и оглядывается. Он стоит в одиночестве, и напротив него красное ДА на полотне - катализатор, бросающий его в дверной проём, бросающий его в рамки чужого и личного, он выходит быстрым шагом, хватает куртки и Ефима - за локоть, чтобы не нарушать, но увести. Но его с другой стороны удерживает Настя. - Фим, вы куда? - спрашивает она, как если воздух не разрежен и не пахнет грозой, как будто никто кроме Эдика этого не чувствует. - Покурить, - как-то скомкано отвечает Ефим, пожимает плечами и увлекается - Эдиком - на выход, словно они опаздывают на самолёт. (Ефим никогда не опаздывает на самолёты, он слишком любит летать.) Дверь распахивается и они идут - если не бегут, вверх, по ступенькам на газированный пьянящий столичный воздух, на людей и машины, по дороге в парк. Между деревьями сверкает синий Днепр и Ефим сзади, кашляя, говорит: - Да стой ты! Эдик останавливается посреди тротуара, глядя на руки, всё ещё сжимающие свою и чужую одежду, и холод пробирает его от кончиков пальцев до подошв ботинок. Ефим рядом, запыхавшись, замирает в одной рубашке, и его голые предплечья покрыты мурашками, но он улыбается (на секунду, но) и выхватывает у Эдика свою чёрную, едва ли тёплую куртку. Кутается в неё, но не застёгивается, поэтому Эдик застёгивает его сам: подходит, тянет молнию снизу вверх, останавливаясь у подбородка, закрывает кнопки ледяными пальцами, думает, что Ефиму не хватает только варежек на верёвочке и пухлых щёк. Ефим смотрит в сторону, всё ещё пытаясь отдышаться, и его пошатывающийся силуэт то и дело касается рук Эдика через два слоя ткани. - Ну, - говорит он, когда Эдик отходит, пряча руки за спину, словно извиняясь, - ты забыл кое что сказать. Эдик колеблется, но выдыхает, и протягивает Ефиму руку - обе руки, и повторяет заново: - Я заключаю тебя в круг. Ефим кивает, и обходит его стороной, направляясь в сторону парка.

***

- Не знаю как ты, - говорит он, глядя снизу вверх на стоящего на ступеньках каменного Владимира, - но я дико хочу есть. Эдик улыбается куда-то себе в усы и копается в рюкзаке. Если воспринимать Ефима буквально - становится гораздо прозрачнее и понятнее: сказал взять бутерброды, и теперь требует. Сказал повторить свою июльскую почти-клятву, и теперь внутри-Эдика требует ещё, но Ефим делает вид, что ничего не происходит. Он достаёт термос и протягивает Ефиму, тот отпивает и морщится: - Я думал, тут коньяк. - Я думал, - говорит Эдик, - что я умру. Ефим смотрит, как ощетинившаяся кошка, напряженно и загнанно, и Эдик быстро договаривает: - От холода. Между ними всё ещё недосказанное и недописанное, но Ефим трётся о его рукав своим рукавом, когда протягивает обратно термос с чаем и забирает бумажный пакет с едой. - Эко-хуэко, - смеётся он, откусывая огромный кусок. Эдик смеётся - уже неприкрыто - тоже. - А вообще уважаю, дядь, мне Саша рассказал про твои тернистые пути. "Дядь" немного режет, но Эдик даже не против порезаться, если нож в руках будет держать кто-то настолько. Он говорит, пока они идут к стеклянному мосту, и Ефим поддевает кучи листвы носками кроссовок, о том, как ему работается, и о хризантемах говорит тоже. Говорит, что у него крутая команда, и что Киев, конечно, не глоток свежего воздуха, но за Киевом тоже растёт лес, а тут растут перспективы, деньги растут в конце концов. - Тебя разве волнуют деньги? - спрашивает Ефим, смотря под ноги; под ними проезжают машины, поднимая в обеденный воздух пыль, сталкивая её со стеклянной стеной вверху. "Меня волнуешь ты", хочет сказать Эдик, но говорит вместо этого: - А кого они не волнуют? Жить как-то надо, крутиться надо. Ефим кивает. За мостом дугу над небом описывает железная арка; когда-то радужная, когда-то вымытая дождями, стоит тут ещё со времён любовно Ефимом обозванного Совка, и люди ходят по ней, окольцовывая город снизу и никогда не замыкая сверху. На площади всегда ветрено, и каждый как будто пытается жаться к другому теснее, октябрьский воздух пропускает тепло по проводам, но не по улицам, и почти облетевшие деревья тоже тянутся друг к другу ветками, чтобы согреться. Рядом ужасающе синяя, глубокая - почти как море - несёт воду вниз река, сбиваясь порогами, цепляясь за камни - где-то внизу, под Киевом и к Чёрному, но с такого расстояния кажется, что она стоит: так стоит человеческое сердце, прижавшееся к другому сердцу, хотя бы во сне ощутившее мышцы-к-мышцам, ткань-к-ткани, чувство-к-чувству. Жёлтый листок дрожит, и Ефим сбивает его рукой. Эдик думает - как мало можно сделать в городе, если не говорить. На сколько проще без чужих взглядов, присутствий, сквозняка от проходящих мимо, метнувшихся в сторону на секунду своими широкими сумками, своими безразличными глазами. Его сердце тянется - и тянет другое - туда, где на подоконнике ещё стоит освещённый летним солнцем кактус, и Ефим лежит на улице, и солнечные зайчики прыгают на его светлой коже, заставляя брови хмуриться, а ресницы - дрожать. Пасмурный день освещается коротким проблеском, когда Ефим отпивает прямо из термоса чай с лимоном и шиповником, такой простой и такой желтый вкус, и Эдику кажется почему-то, что в руках у него на самом деле надколотая чашка из его кухонного шкафчика, а тянущаяся впереди полоса деревьев упирается корнями в далёкие кукурузные поля. Они проходят под аркой, и когда арка оказывается над ними, Ефим поворачивает к нему голову и останавливается, останавливая Эдика тоже, незаметно, рукой за руку, и тут же отпускает. Достаёт сигареты из кармана куртки, и протягивает Эдику. Достаёт зажигалку, и подходит так близко, что между ними больше не проскакивает сквозняк. Складывает свою и чужую ладони в лодочку, поджигает одновременно две - и что-то огромное, мешавшее дышать столько месяцев - внутри Эдика умирает, когда лицо Ефима, опущенный взгляд Ефима, Ефим - весь и полностью - от него на расстоянии двадцати затяжек, двух фильтров, на расстоянии абсолютного присутствия. И Ефим не двигается с места, и не двигается ближе, пока не догорает до середины, потом отходит и идёт дальше, почти вприпрыжку, как ребёнок, отыскавший любимую игрушку. Потом у него звонит телефон. И он говорит: - Да, Насть, я вернусь через пол часа, можешь подъехать к Майдану. Потом он слушает что-то, долго и не останавливаясь, и Эдик понимает, что они направляются к точке расхождения, потом сбрасывает и говорит, как будто оправдываясь: - У нас с ней проект, нужно закончить до вторника. Думали сегодня после галереи сразу к ней, она снимает квартиру, - он обрывает себя, - но это такое, не интересно. Эдику интересно, почему проекты всегда заканчиваются в чужих квартирах, и почему девушки всегда оказываются на шаг впереди, но он не спрашивает, следуя за Ефимом до площади, но не доходя до точки его встречи с Настей. Он говорит "бывай", хлопает Ефима по плечу и направляется к метро, Ефим в спину ему бросает "увидимся" и спешит к Глобусу. Они расходятся как будто снова на несколько жизней, и призрачные ощущения чужой куртки под пальцами уже начинают вытеснять призрачные воспоминания чужого тела, обёрнутого в своё.

***

Валик звонит Эдику после обеда, не рано и не поздно, в пять пятнадцать (Эдик не считает минуты) и Валик спрашивает, как-бы невзначай, когда отворачивается, чешет нос, опускает глаза: - Ну так, ходили вы сегодня? Эдик отвечает: - Втроём. Он включает видеосвязь, просто потому что ему нравится концепт живого разговора, ему нравится знать, что на лице собеседника есть эмоции, даже если он сам - как сейчас - повернут к экрану спиной. - С Настей? - спрашивает Валик. "Вот так просто", думает Эдик, мешая в сковороде картошку. - Она наша одногруппница. Таскается за Ефимом и всё время лепечет про синестезию и новое видение, как будто весь универ уже об этом не знает. - Ну, - говорит Эдик, сутулясь и тут же выравниваясь, потому что не разрешает себе в эмоции, стоя на кухне, на острове безопасности, - Ефиму нужно, чтобы он нравился. - Нравиться, - говорит Валик, философски поднимая вверх указательный палец, - бывает достаточно кому-то одному. "А кому-то другому", думает Эдик, "бывает недостаточно". - Позови его на свидание. Эдик роняет нож и он летит по полу кухни вниз - под стол, вот тебе и остров безопасности, он ругается под нос, лезет за ним, и Валик с другой стороны экрана смеётся, захлебываясь чаем. - Тебе не нужно дарить ему цветы и всю эту лабуду, Эдик, не нервничай, просто позови его куда-то и поговори. Эдик не нервничает (он никогда не нервничает, он только злится, раздражается и ужасно, до боли в вытянутых мышцах, влюбляется). Эдику не приходится нервничать, потому что через десять минут ему приходит смс от Ефима с текстом: "ты мне звонил? я взял у Саши твой номер. напиши когда заканчиваешь работать. будем тебя обрабатывать)))" Эдик надеется, что это тупая игра слов. Эдик надеется, что его пригласили. Он пишет: "пн, 8". Он ждёт ответа, но это - смс - кто таким вообще пользуется, когда есть интернет, и он даже не знает, прочитано ли оно. Его отвлекает запах подгорающей картошки, и он бросает телефон на стол, возвращаясь в своё кухонное ничего. И ужинает в тишине. Тишина падает и колется об иголки кактуса, тишина покрывает пылью стоящий на кухонном шкафчике маленький телевизор, тишина держится под руку с его работой, потому что - не считая плеска воды, грохота кастрюль, стука ножей - ему нравится всепоглощающее чувство законченности, вытертой поверхности, закрытых идейных блокнотов, закрытых приемных каналов. Нравится не думать, и он не думает, накалывая на вилку одновременно картошку и гриб, и когда телефон пищит, сообщая о новом входящем, мысли вламываются в его голову, сминая под ногами рамы и двери. Сообщение звучит лаконичным "ок", и Эдик с лёгкостью может представить, как Ефим показывает этот жест большим и указательным пальцами. Воскресенье заканчивается, неделя заканчивается, заканчиваются длинные месяцы бесполезного ожидания и упорной борьбы с собой, и что-то начинается заново - но выкрашенное в белый: ожидание следующей встречи, не борьба, а работа, упорный труд, который, как известно, спасает. Ночью Эдику снится, как они с Ефимом сидят на крыше дома, и над ними разливается море, киты передают радиоволнами приветы Бутусову, шлепают своими огромными хвостами по поверхности воды, в километрах наверху. Эдику снится, что он все понимает, в особенности понимает, что жертвовать собой - губительно тоже, ведь кислорода в любом случае на двоих не хватит. Он просыпается и тут же забывает сон, входя в рабочий ритм. В понедельник столбик термометра падает ещё на несколько отметок, и Эдик подумывает над тем, чтобы купить себе новую шапку. Киевские зимы, конечно, не суровее сибирских, но в его лесной термоподушке осень ощущалась совершенно не так, и он неосознанно обнимает плечи, сидя в забитом вагоне метро. На одной из остановок заходит девушка с ребенком, и он уступает ей место, становясь напротив. Ребенок смотрит на него, как смотрят дети - прямо, и Эдик смотрит в ответ своим фирменным Эдиковским - прямо и правдиво, тоже. Он ждёт, что ребенок начнет плакать, но тот улыбается. На секунду в его голове мелькает: "Ефим тоже должен был плакать. А он улыбнулся". Он выходит, пропуская копошащихся впереди, едва успевает, прежде чем новая волна людей заносит друг друга обратно внутрь. Поднимается по эскалатору, слушает сообщение о безопасном поведении, смотрит через плечо впереди стоящей девушки последние новости (лента обновлена двадцать три минуты назад), выходит к кассам, выходит на улицу и поднимает голову. Рваные облака режутся углами многоэтажек, покрывающих центр Киева полосами и кольцами, облака маринуются, намотанные на радиовышки. Эдик себя не накручивает, только ставит в телефоне напоминание, чтобы начать накручивать себя не позже семи тридцати. Эдик надеется, что Ефим не приведет с собой Настю, потому что это слишком даже для Ефима, в конце концов, у них не двойное свидание с другом, которого жалко. У них вообще не свидание, и в семь тридцать, не получив ни одного больше сообщения, Эдик начинает думать. Он не может выключить голову пока моет посуду, выключает свет, топчется у входа. Он не выключает голову, и в метро проверяет каждые пять минут, не появилась ли связь. В десять вечера от Ефима приходит "сегодня никак". Эдик отвечает "ок" и снимает с плиты чайник, продолжая слушать тишину. "Если не получилось сразу", гласит сообщение в телефоне девушки, едущей вверх по эскалатору, "не значит, что не нужно пробовать ещё раз".