Новая глава

"Да", думает Ефим. "Да", думает Эдик, и параллельные прямые, наконец, сходятся. - Я думал, я умру, - говорит Эдик, замирая в дверном проёме. - Я приехал тебя спасать, - говорит Ефим и подходит к нему, обнимая - всеми своими длинными руками - щупальцами, изрисованными пальцами, худыми запястьями, и уже на выдохе сжимает руки в замок - крепче. - Приехал бросить тебе спасательный круг. Эдик стоит в свитере, одеяле и чужих руках, и оранжевая шапка Ефима щекочет его щеку. Он впитывает ощущения и запахи: дерево, угли, горькая полынь, свежая краска, мятные конфеты, и думает, если соединить вкусы, Ефима можно представить изысканно для любого киевского ресторана. Эдику тепло, и он закрывает глаза, устраиваясь в волнах и впадинах - в чужом теле, устраиваясь поудобнее, потому что хорошие сны быстро заканчиваются, а он снова пытается остаться подольше. - Эдик, - говорит Ефим тихо у его уха, за его головой, вне-его, (мятные конфеты и пахлава, думает Эдик и довольно улыбается). - Ты можешь обнять меня тоже, если хочешь. Эдик хочет, но его так развело и размазало от тепла, что он не может пошевелиться. Он пытается сделать шаг - вперёд, прижимаясь ближе, чтобы спрятать лицо в направлении окон, но не в направлении чужого лица. В конце концов, он умеет испытывать эмоции, а эмоции умеют испытывать его. - Извини, - говорит Ефим. - За сейчас, за меня, и за то, как мы не можем быть. Эдик качает головой и поднимает концы одеяла, укутывая их обоих. - Извини, - продолжает Ефим, - что мне придется уехать. И что тебе придется остаться. Я приехал, - он чешет нос о плечо, и Эдик внутри вопит от разрывающей нежности, - сказать, что всегда не получается. Но я могу быть сегодня и завтра, и могу приехать в понедельник после твоей работы. Я могу на следующих выходных снова приехать сюда. Могу провести тут неделю после сессии. Потом я уезжаю на стажировку, с Валиком, а потом, наверное, вернусь. Сюда, если ты ещё будешь здесь. - Я отправлю тебе смс, - отвечает Эдик, и Ефим смеётся. Он отпускает его, отходит на шаг, отходит на два - оглядывает: Ефим выглядит ужасно богемно, как и всегда, выглядит диким смешением вкусов, выглядит, как капуста с белым шоколадом, и это приводит в восторг. Эдик переодевается и снова принимается за печку, бросив Ефиму одеяло. Он не может, всё ещё не может, и не уверен, что когда-нибудь ему удастся найти слова, чтобы ответить на незаданные вопросы. Он бы сказал, что будет тут, что будет тут сегодня и целое завтра, и если Ефим будет рядом - ему будет сложно, он будет резаться о призрачные паутинки, блестящие на свету между зелёными листьями, ему будет сложно - но он справится, и с отъездом справится тоже, им не впервой разъезжаться. Он мог бы сказать, что тут - теперь понятие не про него и не про- вообще, потому что "тут" находится в диафрагме, "тут" завязывается в перекресток, заканчивается коротким звуком, маленькое, но прочное. Мог бы сказать много чего - если бы был, например, художником, мог бы объясниться на пальцах, если бы умел учить не только себя, но и других. Но генератор недовольно ворчит, отказываясь запускаться, и кошка, сидящая рядом, недовольна тоже - стучит по полу хвостом и ждёт, записывая на усы и длинные полосы новую кошачью историю. День, начавшийся для Эдика непозволительно поздно, собирается закончиться непозволительно быстро, и он пытается сделать всё сразу: устранить поломки в механизме, устранить неуверенность в себе, не упустить Ефима из виду. Не упустить из виду момент, когда зима снова накроет его с головой. Во дворе слышится шорох и треск, колеса проворачиваются и проскальзывают по неровной дороге. Тяжёлый звук, раз - опустить подножку, два - опуститься на землю, три - широкими шагами (сзади - широкими, но лёгкими) пройти к дому. Он выходит, трёт покрасневшие от холода ладони, хмурится. На крыльце Женя говорит Максу, чтобы тот не беспокоился. - Видишь, почему я его тогда взял. У парня соображалка работает, быстрый, продуманный, ничем не связанный, почему уехал - непонятно, но смотри, - на этом Эдик громко кашляет, сообщая о своем присутствии, и Женя оборачивается. - Смотри! С утра уже за работой. - Да, - Макс поправляет шапку (всё ещё длинный, темный и вызывающий необъяснимое желание разгадать), - привет, Эдик. Он быстро сбегает по ступенькам и двигается к нему, нависая, и Эдика внутри тревожно переворачивает, но Макс только протягивает руку и другой сжимает его плечо. - Ты по скайпу казался меньше. - Мы виделись в августе, - Эдик потирает усы и отводит взгляд - переводит его за спину, пытается высмотреть, что происходит сзади. Макс чешет затылок. - В августе ты казался ещё меньше. Женя тоже подходит, пожимает ему руку, коротко смеётся, говорит: - Ты не один приехал? Эдик поднимает подбородок - поднимается весь, словно готовится защищаться. - Не один. Он вообще чувствует - всегда чувствует, но этим летом и впредь - особенно остро, что нужно быть готовым к нападению, но теперь удивляется сам себе - от кого ему отбиваться, от дяди Жени? От призраков, нашёптывающих "осторожно, осторожно осторожно осторожно-его-сейчас-найдут"? Ефим находится сам, выходит из дома, и внутренняя тень делает его силуэт шире. Кошка почему-то оказывается у него на руках, обнимает лапами за плечи, тычется мокрым носом в шею. Женя и Макс оборачиваются одновременно. - А, - говорит Женя, - Эфим. Эдику кажется, что на улице резко похолодало. - Тот парень, - Женя кивает, понимающе как будто, - который тут гостил прошлым летом. Вы хорошо подружились. - Заходите в дом, - обрывает его Эдик. - Поговорим там. Он закрывает двери пристройки, оглядывается, неосознанно отмечая ошибки: листья в птичьем дворе, листья на крыше, скутер, неаккуратно припаркованный чуть не на самом крыльце, оставшийся позади всех, не заходящий в дом Ефим, одетый в его куртку поверх его свитера, с его кошкой и всем своим видом кричащий - его. "Несколько километров ничего не значат", думает Эдик, поднимаясь, "для нескольких десятилетий, на которые эта страна опаздывает". Он подходит к двери и Ефим двигается, пропуская его вперёд, но ему всё равно приходится проходить между - человеком и стеной, задевая обоих, и Ефим почти шипит ему в спину, проходя следом: - Не трогайся. Никем, кроме меня. Они садятся завтракать-обедать-пить знаменитый чай, печка весело трещит, грея воду в кастрюльке, Ефим садится в углу, прячется в тени, хмуро переглядывается с Эдиком, пока тот его взгляда избегает. Макс раскладывает себя на низком стуле, превращается в чернильную кляксу - с первого взгляда никогда не скажешь, что тоже лесник; убийца? Возможно. Продавец круглосуточного? Скорее всего. Никогда не по сезону, но всегда хорошо вписывающийся в пейзаж, потому что всему нужна тень, а его тень делится на невероятные полутона, иногда - жёсткие, как провода, иногда - мягкие, как перезрелые ягоды. Эдику думается, они бы сработались, если бы не это лето. Женя что-то рассказывает о Максовых планах, стуча по чашке ложкой, кажущейся крохотной в его огромной руке. Вся его речь удивительно правильная, словно он говорит о событиях прошедших и давно уже обсуждаемых, Ефим улыбается так, словно разгадал подвох, но Женя улыбается ему в ответ тоже - искренне, и это внезапно располагает. - Может быть, - говорит он, пока Эдик перекладывает принесённый им пирог в большую тарелку, - кстати, дочка моя пекла, для тебя. Может быть, я неправильно понял. Ефим, наверное, понимает, Эдик по крайней мере надеется, что он понимает - Женя не будет поднимать темы, которые касаются большего количества людей, чем он-плюс-один, но природное любопытство - оно и в лесу есть. Только вот, никто из них не собирается его удовлетворять. - Так ты, - Эдик переводит стрелки на Макса, и электричество над столом перестает щелкать, - сможешь вернуться завтра? - Не хотел причинять неудобств. Они сидят в тепле, пока не приходит время выходить на автобус; Макс пытается избежать разговоров о своей-Жениной "к даме едет", Эдик всё ещё пытается избежать стреляющих на него из угла взглядов, лес за окнами пытается заглянуть в дом, любопытные белки спускаются на нижние ветки, перебрасываясь едва понятными дома-дома-дома, порывы ветра играют в догонялки по далёкому полю. Женя встаёт в конце концов, и все встают за ним, пожимают друг другу руки (как бы Эдик не старался не трогаться, Женя обнимает его: "Не прощаемся, надеюсь") и внезапные гости уезжают так же поспешно, как и приехали. Эдик так же поспешно, как и они, возвращается к генератору. Ему удается закончить работу после обеда, Ефим старается не крутиться рядом и не мешать, Эдик замечает, что он черкает что-то в своем блокноте и как-то мягко и светло радуется - он здесь, он рисует, и оранжевая шапка сидит на нем так правильно и хорошо. Он подходит сзади и смотрит, как синим - ручкой глубоко зарисован внутрь страницы круг, и вокруг него расходятся кольца, словно в воду упала капля и разошлась, расширилась, слилась с источником - и сама стала источником. Эдик стоит сзади, смотрит из-за плеча, как уверенно руки сливают материальность и смысл (а может, думает Эдик, в этом нет никакого смысла. Может, не нужно гадать на кофейной гуще и на водной глади тоже не стоит гадать). И он - предупреждая движением воздуха - гладит Ефима по голове. Тот поднимает нос к верху, щурится, как будто внезапно появилось попрощавшееся до весны солнце, трётся о ладонь Эдика головой в ответ и молчит. Мир вокруг них полнится звуками, и молчание больше ничего не значит, когда у реки в листьях копошатся вороны, когда в ветках путается белая паутина ноябрьских холодов, нараспев свистят друг другу старые сосны и земля принимает домой всех - прячет в норы, укутывает, поет колыбельные. Молчание ничего не значит, слова ничего не стоят, но Эдик говорит: - Хочешь загадать желание ещё раз? И разводит костер. Круг перед домом отгоняет холод, отгоняет болезненную синеву жёлтым, розовым и оранжевым - как их имена, стоящие рядом, как стоящее в году между двух зим - лето. Эдик ломает ветки и подбрасывает в огонь, кошка сидит на крыльце, и искры в её глазах рисуют магические узоры. Куры выходят из курятника, несмотря на темноту вокруг - и собираются у сетки, наблюдая, как разгорается до самого неба последний в этом году для каждого из них - костёр. Ефим протягивает руки к огню, и чувствует, как от кончиков пальцев разливается, растягивается, вяжется непохожее ни на что - чувство. Как теплая мыльная вода, как запах мёда и праздничного воскресенья, как июльское одеяло, под которым он прятался от мира внутри дома хмурого лесника. Внутри дома улыбающегося Эдика, внутри самого Эдика, в изгибах его позвоночника, под локтями и коленями, и Ефим чуть не обжигается, когда тянется ближе, испуганный обрушившимся на него абсолютным пониманием. Воздух мерцает, темный, но чистый и прозрачный, как полуночная река. Эдик берет Ефима за руку, поворачивается к нему и кивает. Ефим кивает в ответ. И в промежутке между толчком и приземлением Эдик всё понимает тоже. И когда Ефим набрасывается на него, сваливая на землю, сталкиваясь ребрами, носами и подбородками, квартирными клетками и кругами киевских фонарей, Эдик набрасывается на него в ответ, и параллельные прямые сливаются в одну. Это больше похоже на нападение, думает Эдик, и он защищается, защищается так отчаянно, что случайно пропускает тот секундный рывок, с которым Ефим оказывается-обосновывается-обживается у него внутри. Его глаза-в-глаза на расстоянии сантиметров, когда они поднимаются с холодной земли и руки Ефима прячутся у него под курткой, кажутся совершенно дикими, и Ефим говорит, пока у него ещё есть силы говорить: - Я думал, целоваться с тобой - всё равно, что целоваться с мавкой. Эдик не знает, чье сердце бьётся у него в горле. - Но у мавки, - говорит Ефим, проводя пальцами от шеи вниз по позвонкам, - всё наружу, всё наизнанку. А у тебя всё внутри, даже я. - Дико, - говорит Эдик, и удивляется, что вслух. - Дико, - соглашается Ефим, закрывая глаза. Костер горит и волшебство горит тоже, сгорает исполненными желаниями и незагаданными желаниями, горит пустое пространство между оконными стеклами, Эдик, наверное, горит тоже, но его первое подавляющее бежать сменяется уходящим в первобытное хватать, а затем бежать, и он с трудом хватает-берет-подавляет себя, говоря: - Костер. Свет играет с очертаниями Ефима, превращая его в божество из старой детской книжки. - Что с костром, - говорит он, не спрашивая, не отрывая глаз. - Потушить костёр, - вздыхает Эдик. И он тушит костёр, убирает в сторону обуглившиеся, но не прогоревшие ветки, идёт в дом. Ефим идёт за ним. Он греет воду в ведре, убирается, берет день за руку и подводит его к концу. Он закрывает кур, моет посуду, приводит в порядок - голову и тело - себя и внутри себя, и вокруг себя. Ефим следует за ним шаг в шаг. И только когда они оказываются в безопасной темноте лесниковой спальни - всего на ночь - их собственной, Эдик говорит: - Я за тобой приехал. К тебе. - Когда? - спрашивает Ефим шепотом, высунув из-под одеяла одну руку, но так её никуда и не устроив. - Осенью. - А, - говорит Ефим и, наверное, улыбается. - Я знаю. Я рисовал это в октябре. И Эдику не остаётся ничего, кроме как обнять его первым. На задворках осени в тёплом доме бывшего лесника и будущего художника темнота плещется в глазах кошки, прячется в чашках в кухонном шкафу, тянется над водой в ведре и заплетается в оставленную на стуле шерстяную кофту, темнота пытается пробраться между - но между не остаётся места для темноты. Только среди ночи Ефим внезапно вырывается из рук и чуть не падает с кровати, Эдик ловит его, тянет на себя, и Ефим, тяжело дыша, смотрит на него испуганно, и его сердце стучит так громко, что Эдик, наконец, его слышит. - Где я? - спрашивает он срывающимся шепотом, и Эдик снова укрывает его, и гладит, как кошку. - Ты со мной. Спи.