Taylor

Роджер Особенно тоскливо мне в ноябре. Весь мир — слякоть. Она на подошвах, на руках, в голове. Погода здесь совершенно ни при чем. Все валится из рук. Я не могу заставить себя отдыхать в ноябре, и еще тяжелей мне заставить себя работать. Звуки музыки, любой, малейший намек на нее: постер в подвале, дурацкие песенки из комнаты, где Феликс смотрит мультики, мои собственные мозоли на руках — все вызывает ужас. От одной мысли, что нужно войти в студию — я задыхаюсь. Это пройдет к Рождеству. Я начинаю привыкать, или просто сил на тоску остается все меньше, а пока я брожу унылой тенью по собственному дому и готовлюсь к обороне. «Ты в порядке, дорогой? Хочешь поговорить об этом?» — несносные, приводящие меня в ярость хлопотливые вопросы. Искреннее ли это участие или брачная необходимость — мне все равно. Я неизменно выхожу из себя, совершая поступки и произнося слова, которых потом стыжусь. Однако в этот раз все на удивление тихо, и я одиноко варюсь в своей слякоти, сидя на веранде. Кажется, вся жизнь утекла куда-то из моего большого дома — удивляюсь я, потом вспоминаю, что жизнь сосредоточилась в северном крыле, где в свежеобставленной персиковой мебелью детской котенком лежит в колыбели моя месячная дочь. Я бреду туда, как мертвец, желающий напитаться детской бессознательностью. Я почти не интересовался ей с того момента, как привез в дом мяукающий кружевной сверток. — Тайгер. Я назову ее Тайгер Лили. — Решительно сказал я тогда, прежде, чем передать малышку няне и тихонько уйти в пучину отчаянья. Теперь, войдя в безумно-светлую детскую я подхожу к кроватке, рассматриваю девочку и прихожу в восторг. Она прекрасна. Прекрасна, так как похожа на меня — мелькает в голове неловкая шутка. Упиваясь своим горем, я за месяц даже ни разу не взял ее на руки. Теперь я тянусь к ней пальцами, но тут же отдергиваю их, понимая, что не стоит ее будить. К счастью, она просыпается сама. На пухленьком розовом личике распахиваются совершенно невозможные лазурные глаза. Я напрягаюсь, ожидая, что сейчас дитя заплачет, увидев над собой мою заросшую, похмельную физиономию, но огромные глаза распахиваются, а крохотный рот растягивает улыбка. Ну да, пожалуй, я смешон. Какая же нечуткая, жестокая женщина — улыбаюсь я, поднимая ребенка из кроватки. Она легкая. Кукольные кулачки сжимают несвежую рубашку на моей груди, и я хожу по дому, прижимая ее к себе, глупо уставившись в улыбающееся румяное лицо, и наконец-то ощущая хоть что-то кроме ноющей боли в груди. Сам того не замечая, спускаюсь в подвал, миную бильярдную и захожу в студию, где стоит установка. Захожу развязно, как ни в чем не бывало, будто ребенок в руках может защитить меня, но, к сожалению, это не так. «Ты честно пыталась, принцесса, но тебе стоит набраться сил», — словно спохватившись, думаю я, сворачивая от барабанов в сторону и растягиваясь на кожаном диване. Лили грелкой лежит у меня на груди, все также сжимая рубашку и пуская на нее слюни. Я глажу ее по крохотной спине, чувствуя, пусть не победу над своим горем, но хотя бы надежду. Тайгер Лили Мне пять. Скоро почти шесть. Сижу у мамы на ручках. Она ласковая, пахнет вкусно, но совсем незнакомо. У нее холодные руки, и вся она очень красивая, но холодная, как снежная леди из сказки. Совсем чужая леди. Мне хочется плакать. Хочу к папе на ручки! «Ну дочка, я только приехала из другой страны, со съемок, целую неделю тебя не видела, а ты снова хочешь к папе?» «А кто у нас тут хочет поплавать вместе с Хлоей и Ясмин?» — в комнату заходит моя веселая няня. Она пахнет моими любимыми булочками с корицей и моей клубничной пеной для ванны. Я улыбаюсь ей и тяну к ней ручки. «Спасибо, Стейси, я сама ее сегодня искупаю.» Что? Ну уж нет! Я буду купаться только с папой! «Родж, милый! Иди сюда! Твоя дочь требует тебя, я не могу ее искупать, она устроила истерику и вырывается.» — Что ты говоришь, Дебби? Я в подвале, работаю. — Папа почему-то кричит, и похож на Зигзага МакКряка из «Утиных историй» в этих черных штуковинах, которые называются «наушники». Я гордо и громко произношу это слово, и ты из-за спины мамы показываешь мне большой палец. «Это тебя», — мама вздыхает и выходит из ванной, накрывая твою голову полотенцем. Я хохочу, потому что ты еще смешнее в наушниках и с полотенцем на голове, и выглядывая из-под него, корчишь мне рожицы. — Папочка, я что, телефон? Ты сидишь рядом со мной, и так звонко, смешно смеешься, что я опять верю в то, что ты мой папа, который живет в мультике. — Почему телефон, малышка? — А почему мама каждый раз так говорит, когда я зову тебя? — Потому что ты — моя принцесса. Ты проверяешь температуру воды и гладишь меня губкой, пока мои куколки Bratz Хлоя и Ясмин устраивают «чаепитие у бассейна». А потом они у нас с тобой идут по магазинам, и ты понарошку скупаешь им все самые красивые платья. И говоришь мне, что когда я стану постарше, то ты тоже будешь меня наряжать. Когда мне становится скучно, я брызгаю на тебя водой, и ты кричишь: «Ах так! Грозная Тигровая Лилия, прекрасная, как лилия и необузданная, как тигр, замыслила захватить наш славный корабль! Я — Капитан Крюк, слушайте мой приказ, господа пираты, на абордаж!» Ты снимаешь рубашку, чтобы не намочить, и поливаешь меня водой из душа. Я кашляю, визжу, хохочу, выпрыгиваю прямо из ванной к тебе на ручки и целую в обе щеки, а потом в губы. Ты подхватываешь меня и тут же признаешь поражение. Папины ручки. Самые теплые и любимые. Ты пахнешь папой. Я говорю, что люблю только тебя, и что ты у меня самый красивый папочка. Ты улыбаешься мне и говоришь, что любишь только меня. И еще маму. И еще моих братьев, сестру и вторую совсем крошечку сестричку. Я не хочу слезать и капризничаю, когда ты снова сажаешь меня в ванную. Но ты хмуришь брови, грозишь мне пальчиком, и я слушаюсь тебя. — Пап, смотри, у меня парик! Ты намыливаешь шампунем мои волосы, говоря о том, какие они уже длинные и прекрасные, и делаешь мне из них «прически», а потом показываешь мне меня в зеркале. — Ее высочество к балу готова, — серьезным, торжественным голосом говоришь ты, и теперь ты похож на камердинера Дживса из твоего сериала, который я люблю смотреть вместе с тобой. Ты целуешь мне ручку, как самой настоящей леди, и смываешь шампунь. — Глазки закрой, а то будет щипать. — Я потерплю, я смелая девочка. — Скажи-ка мне, смелая девочка, почему ты так не любишь купаться с мамой? — Потому что ты — мой принц! Ты укутываешь меня в полотенце и серьезно объясняешь, что любить нужно всю семью, потому что семья — это самое главное в жизни каждого человека. Я соглашаюсь с тобой, но на ушко по секрету шепчу, что все равно люблю тебя больше всех. Ты улыбаешься, целуешь меня в носик и на ручках выносишь из ванной, чтобы потом посмотреть вместе со мной мультики, почитать сказку про Питера Пэна и Тигровую Лилию, расцеловать и уложить спать. Роджер Тебе пять, и в последнее время ты спишь беспокойно. — Папа. — Слышу я в очередной раз твой крик из детской. Выскакиваю из кровати и лечу по коридору, как ядро. Ты мечешься на своей розовой постели, вся горишь, видишь во сне чудовищ. Я волнуюсь, но ты сильная девочка, ты справишься. Я не без труда поднимаю тебя на руки, так как ты продолжаешь метаться, заворачиваю в кокон одеяла и усаживаю на колени. Глажу по горячей спинке, чувствуя, как утихает твой плач. Ты обнимаешь меня за шею и, подавляя истерику, шепчешь на ухо детским басом: — Он был зеленый и скользкий, с черными кругами под горящими красными глазами… — Субботний дядя Питер? — совершенно серьезно спрашиваю я, в описании узнавая приятного знакомого и коллегу. — Не знаю. Наверное, нет… — так же серьезно отвечаешь ты. — Он был в болоте, гнался за мной, и у него были перепонки на ногах, как у жабы. — Ты показываешь мне растопыренные ладони, чтобы у меня не осталось сомнений на счет невиновности Питера. — И лысый он был, и кричал, и большой был, выше деревьев. Ужасный! — тоном прокурора перечисляешь ты грехи ночного монстра уже без тени страха, а я думаю о том, что стоит убрать книги с фантастикой куда подальше. — Он бежал за мной и по воде шлепал, страшно так. — Бубнишь ты уже куда-то мне в плечо. — Потом ты пришел, и все хорошо. — Я горжусь собой, прямо-таки сказочным рыцарем себя чувствую. Обнимаю тебя, уже не разбирая, что ты там бормочешь, и, кажется, проваливаюсь в сон раньше тебя. Что ж, будешь охранять меня от болотного дяди Питера, принцесса. Твоя очередь. Тебе шесть, и ты бываешь невыносима. Я обожаю тебя, стыдно признаться, — возможно, немного, на самую толику больше, чем других детей, но неплохо бы оставить папу наедине с собой хоть ненадолго. Папа не может материться, сидя в компании друзей, так как принцесса сидит на коленях, деловито хрустя пивной закуской. Папа не может выйти из дома, так как следом увивается маленький капризный хвост с требованием взять с собой, на руки, да и вообще, что-то вы папенька зачастили выезжать из поместья. Папа не может подрочить с утреца, так как просыпается от шлепанья босых лапок по полу и от сонного поцелуя в губы. Ты деловито усаживаешься на меня верхом, укладывая рядом принесенных кукол, на всякий случай, вдруг папе с утра недостаточно весело, и начинаешь степенно рассказывать, как прошла твоя ночь. С кем ты сражалась во сне, как высоко задралась к утру твоя пижама в белых лошадках, и как утром ты проснулась от того, что экономка (приятная во всех отношениях дама) с грохотом уронила в коридоре кружку с чаем. Ты потом лично вышла посмотреть на лужу, да. Я смотрю на твои-свои светлые волосы, синие глаза, вздернутый нос, и мне действительно весело. Ты — часть меня. И, пожалуй, лучшая часть. Тебе семь, и случается неприятность. Не уверен, как охарактеризовать этот эпизод и в разряд чего отнести его. Одна из тех странных мелочей, которые прокручиваешь в голове неоднократно, даже годы спустя, и которые волнуют тебя непонятно почему. Ночью твой папа, пользуясь отсутствием мамы вдувал под хвост экономке (приятной во всех отношениях даме), придерживая за сочные бока, как вдруг раздалось звонкое «Паааа!». Я начал отвыкать, ты стала взрослой, более самостоятельной, и теперь этот сигнал бедствия раздавался гораздо реже, отчего я опрометчиво расслабил булки. Бесконечно извиняясь, я почти вытолкнул Элли в коридор, едва позволив ей одеться, и, как серый волк, нырнул под одеяло, натянув его на голое мокрое тело до самого подбородка за секунду до того, как ты влетела в комнату и рухнула сверху. — Я тонула… Я думала я умру! — рыдаешь ты в одеяло, пугая мое сердце. — Все хорошо, это просто сон, — шепчу я, обнимая тебя, и, забывшись, глажу по тонкой спинке порочной лапой, перепачканной в какой-то скользкой жидкости. Твоя мордочка зарывается в папину мокрую шею. Ты молчишь, но я чувствую, как странен для тебя незнакомый запах отца. Потом ты присасываешься к шее, больно втягивая кожу, словно маленькая пиявка. Будет кровавый засос. Я знаю, ты делаешь это из вредности, как с Руфусом и малышкой. Ты кусаешься и дерешься с ними, за что получаешь от меня нагоняй, и сейчас я окрикиваю тебя, и ты отпускаешь папину потную шкуру. Я, понадежней обмотавшись одеялом, беру тебя на руки и несу подальше от провонявшей грехами взрослых кровати. Мне стоит подумать о замках покрепче. Тайгер Лили Мне десять, и мы смотрим с твоей новой девушкой Сариной «Доктора Кто». Она милая, веселая, играет со мной, как подружка, и поэтому я почти ее к тебе не ревную. Во время страшного эпизода про Далеков я забираюсь к ней на колени. Ты поднимаешься к нам из своей студии, и с кухни приносишь нам на подносе фрукты, вино для вас с Сариной и сок для меня. «О, спасибо, дорогой», — Сарина улыбается тебе и благодарит поцелуем в губы. Я украдкой подсматриваю за вами — это совсем другой поцелуй, не так, как со мной, и мне хочется попробовать также. Я тоже тянусь к тебе за поцелуем, но ты пальцем «играешь» на моих губах громкое «тпрунь» и вручаешь мне сок. Ты сидишь рядом с нами на диване, а мои ноги, одетые в белые носочки, лежат у тебя на коленях. Ты гладишь их и щекочешь мои пяточки, из-за чего я хихикаю и лягаюсь. На середине серии звонок на мобильный Сарины отвлекает ее от сериала, она передает меня тебе и, щебеча в трубку, убегает из гостиной. Мы остаемся с тобой вдвоем. Ты покачиваешь меня на коленях и говоришь, что я еще совсем кроха и пушинка. Вечером в нашем особняке прохладно, и я жмусь к тебе, свернувшись клубочком. Я замерзла, ты накрываешь нас плюшевым пледом и кричишь нашей экономке, прося ее зажечь камин. Постепенно гостиная наполняется теплом, и я сбрасываю плед со своих плеч. Мне становится скучно, и от нечего делать я, чуть отстранившись, наблюдаю за тем, как ты смотришь в экран, и изредка усмехаешься, удивленно приподнимаешь брови или хохочешь. Очки увеличивают твои и так огромные, внимательно прищуренные голубые глаза, на губах застыла милая полуулыбка. Теперь мне ужасно хочется тебе помешать и сделать так, чтобы ты обратил на меня внимание. Я снимаю твои очки («дочь, я нихера же без них не вижу»), пришлепываю ладошками твои щеки («малыш, ты мешаешь мне смотреть!») и зажимаю пальцами твой нос, из-за чего ты очень смешно гундосишь «накажу!». Ты убираешь мои ручки и пытаешься вернуть себе очки, но я надежно спрятала их в диване подальше от тебя. Я вырываюсь и снова настойчиво тебя ощупываю. — Тигренок, я для чего подарил тебе того двухметрового медведя? Чтобы ты дала отцу возможность отдохнуть перед теликом. — Ты вздыхаешь и наконец-то отрываешься от экрана. Откидываешь голову на спинку дивана, убираешь руки за голову и прикрываешь глаза, позволяя мне вдоволь хозяйничать с твоим лицом. Теперь я ласково-ласково глажу твои немного колючие щеки ладошками, и лоб, и волосы, внимательно разглядываю тебя, хватаюсь и дергаю за уши, вожу пальчиком по каждой твоей морщинке и бровям, осторожно, затаив дыхание касаюсь кончиком пальца дрожащих пушистых ресниц и вожу по веку. — Тащить косметику и красить меня не надо, договорились, малыш? Уже поздно. — Говоришь ты, зная, о чем я сейчас попрошу, а я смотрю, как шевелятся твои губы и осторожно касаюсь их пальчиками. Глажу их, мешая тебе разговаривать. — Я только помадой. Ну пожалуйста! — с надеждой тяну я. — Дочь, нет. Ты на часы смотрела? Уже почти двенадцать, какая помада? Давай-ка я сам уложу тебя спать сегодня, хорошо? А завтра ты меня накрасишь. Я охотно киваю и целую тебя в кончик носа. А потом, затаив дыхание, в губы. Не отрываясь от них, высовываю язык и сладенько посасываю, как конфету, твои горьковатые от вина губы, пытаясь повторить тот особенный поцелуй, который почему-то у взрослых совсем другой. Ты распахиваешь свои глазищи, и твой взгляд меня пугает так, что я тут же отстраняюсь от тебя. Кажется, ты удивлен, и недовольно хмуришься. Признак плохого папиного настроения. Но вот ты снова мне ободряюще улыбаешься своей красивой белозубой улыбкой, и я, почему-то зардевшись, несмело улыбаюсь тебе в ответ. — Вот это номер, — встревоженно произносишь ты и заключаешь меня в свои теплые обнимашки. — Ты где этому научилась, малыш, в школе? Только покажи мне этого… закрой ушки, папе нужно срочно сказать очень плохое слово. В общем, кто этот мальчик, я с ним серьезно поговорю. — Это не мальчик! — А кто же тогда? — Нуу… — я изо всех сил тяну ответ, признаваться ужасно не хочется, хочется спрыгнуть с твоих колен и сбежать в свою комнату, но ты крепко держишь меня в сильных руках, давая понять, что вырываться и увиливать бесполезно. — В фильме… наверное. — В фильме, значит. И в каком? — «Красотка». С Джулией Робертс. — Честно докладываю я. — Я смотрела его с Рори, когда она к нам приезжала на каникулы в последний раз. Да и вы с Сариной тоже так делаете. — Так, понятно. Надеюсь, на практике Рори тебе не показывала… — ворчишь ты, почему-то вызывая во мне стыд и возмущение: — Пап, мне только десять! — Это я вижу. Так вот, детка, так целуются только взрослые, когда любят друг друга. Тебе рано пока знать о таких поцелуях. Ты меня поняла? — Но я думала, это такой же поцелуй, как и все… — я ужасно огорчаюсь от того, что, оказывается, не могу целовать папу так, как мне хочется. — Пап, но я люблю тебя, как… как взрослая! Почему я не могу целовать тебя так? — Потому что я твой папа, глупышка. Папу так не целуют. Это неправильно. По дороге в мою комнату я дергаю тебя за рукав, ною, капризничаю и плачу, пытаясь отвоевать себе «особенные» поцелуи, как я их про себя назвала. Но чуть ли не впервые в жизни ты отказываешься исполнять желание своей принцессы, и я ужасно на тебя обижаюсь. И даже не хочу целовать тебя на ночь, как обычно. На следующий день я дуюсь на тебя и не разговариваю. Я отказываюсь тебя красить, когда ты заглядываешь в мою комнату и весело напоминаешь мне о нашем вчерашнем уговоре. Смеясь, снимаешь с моей двери листок бумаги, приклеенный на скотч, который гласит: «В замок к ее высочеству принцессе Тигровой Лилии не входить, особенно папе!!!» Я отбираю его у тебя, зажмурившись, громко показываю язык, гадко гримасничаю, и толкаю тебя в спину, прогоняя из своего «замка». Вечером ты зовешь нас с братом и сестрой погулять в парке, покормить уточек и поесть мороженого, но я гордо отказываюсь и продолжаю одна играть в приставку. В последнюю секунду, когда вы уже вышли из дома, я вдруг вспоминаю, что папа — и мой тоже, особенно мой, и я не собираюсь отдавать все твое внимание Руфусу и Лоле. Поэтому я забываю о приставке и со всех ног несусь к вам. Щиплю и щекочу брата, отгоняю его от тебя и крепко-крепко хватаюсь за твою руку. Роджер — Тебе уже одиннадцать… — Двенадцать, пап. — Двенадцать, — я устало прикрываю глаза. — Ты укусила Руфуса за ухо, обещала вылить джем на его приставки, ты шлепнула Лолу. — Я больше не могу слушать ее нытье! — сверкая глазами, почти рычишь ты. — Замолчи! — мое терпение не бесконечно растяжимо. Ты вздрагиваешь. Падаешь на кресло вытягивая длинные, как у жеребенка, ноги в лиловых кроссовках. — Она маленькая, конечно иногда она плачет и капризничает! Она твоя сестра. — Не люблю ее. – Бубнишь ты себе под нос. И мое сердце делает кульбит. — Лили! — Не люблю, па! Она все время ноет, все время клянчит моих кукол! Я не виновата! Каждую ночь за стенкой этот ной и твой бубнеж! — кричишь ты, и я почти готов сам тебя ударить, но сдерживаю себя. Это легко, никакого насилия над детьми, я дал себе слово, и выработал привычку. К тому же, по здравому рассуждению, это скорее ревность и капризы. Нужно действовать осторожно. — Почему бы тебе не переехать в южное крыло. В комнату побольше? — спокойно, как я надеюсь, предлагаю выход, а в ответ вижу удивительную метаморфозу: ноздри твоего маленького носа раздуваются, розовая верхняя губа кривится, обнажая брекеты. Это ярость. Я немного напуган, так как даже не могу предположить ее причины. — Хочешь от меня отделаться. — голосок твой угрожающе вибрирует, предвещая драму, достойную подмостков Альберт-холла. Я знаю, что по большей части это представление, однако любящий мужчина внутри меня до смерти боится этих твоих упражнений. — Отправляешь меня в южное крыло! Там никого, я буду одна! — Но там Руфус! — возражаю я и начинаю загибать пальцы. — Рори, Феликс тоже там появляется, — там все! — удивляюсь я. — Не все… — гудишь ты задушенным голосом — предвестником плача. Крупные сверкающие слезы уже закипают в твоих синих глазах, ты опускаешь белокурую голову и жалобно смотришь исподлобья, ни дать, ни взять — суровый тиран-отец разрывает в клочья преданное сердце нежной дочери, хотя внутри меня престарелый гусь в панике убегает от маленькой хищной лисицы. Бежать, как можно быстрее переваливаясь с лапки на лапку, прятаться в птичнике, осторожно вытянув шею, выглядывать оттуда с максимально глупым лицом — может, лиса сжалится. Ты разражаешься ревом. Визгливый и натуральный, он бьет по моим ушам и, на удивление, вызывает гораздо больше тревоги, чем плачь Лолы, Руфуса, да вообще любого плачущего ребенка, которого мне когда-либо доводилось слышать. Тут тебя не превзойти, и некоторое время я сижу в полной растерянности. Однако так не может дальше продолжаться. Я беру себя в руки и пытаюсь отвоевать немного пространства для себя и побольше для остальных, на мне лежит ответственность и за них тоже — понимаю я. — Извинись перед Руфусом. — Я спокоен. Я совершенно спокоен. Твоя истерика вмиг улетучивается, и ты смотришь на меня, как на предателя. — Не буду. — Цедишь ты сквозь зубы, голосом, в котором звенит сталь и нет ни малейшего следа плача. — Ты укусила его, детка. Больно укусила, и без причины. И приставки. Это его вещи дорогая, ты почти сломала один контроллер, обещала залить варенье в дисковод. Попроси прощения. — Говорю я уже с нажимом. — Нет, это дерьмо, а не игрушка. — А мне нравится, и нравится играть с ним, и не нравятся некрасивые слова, которые вылетают из твоего ротика. — Дерьмо — слово литературное, — чеканишь, словно адвокат на суде. Ты перешла от нападения к обороне. Гусь во мне обнаглел и распушился. — Извинись перед Руфусом, или я отберу твои игрушки, принцесса. Ты смотришь на меня с вызовом и, фыркнув, вылетаешь из комнаты. Я понятия не имею, победил я или нет, побежала ли ты извиняться наспех перед братом или поджигать южное крыло, я даже не могу предположить, и иду вниз, чтобы выпить пива. А вернувшись вечером в спальню, я понимаю, что этот раунд за тобой. Пол завален пестрым ковром кукол, лошадей, плюшевых игрушек и каких-то мутантов, чей вид я определить не смог. На кровати, змеясь розовым проводом, лежал плеер. Ты возложила его, словно жертву на алтарь вредному домашнему божеству, способному, в противном случае, вызвать грозу, закисание молока и неурожай тыквы на грядке. — Тайгер Лили! — ору я, действительно выходя из себя и собираясь наслать еще град и падеж овец. — Па? — ты появляешься рядом тут же, словно поджидала неподалеку. Входишь в комнату с видом полного превосходства. — Милая, принцесса, — обращаюсь я к тебе, и ты вызывающе сверкаешь глазами в ожидании, что я предложу, ибо уверена сейчас, что противник загнан в угол. — Убери бардак в папиной спальне и извинись перед Руфусом, — прошу я, гладя по белокурой макушке. Ты смотришь на меня, хитро прищурившись — тебе, видимо, мои трепыхания кажутся предсмертными, но я, подлый старый гусь, болезненно щипаю тебя за нежный лисий носик. — Пока оба пункта не выполнены, папа с тобой не разговаривает. — Мне до боли жаль тебя, твои глаза по-прежнему смотрят уверенно, но подбородок предательски дрожит. Это настоящие слезы, и ты сдерживаешь их изо всех сил. Мне неприятно смотреть на это, детка, но ты не оставила мне выбора. Я, демонстративно прощаясь, целую тебя в горячий бледный лоб и выхожу из комнаты. Уже на лестнице я слышу за спиной рев и шум беспорядочно сгребаемых с ковра игрушек. Я победил. Позже, ночью ты мышкой скребешься в дверь комнаты Лолы, где я, разлегшись на диване, читаю ей сказку. Ты, не дождавшись приглашения войти, вырастаешь среди полутемной комнаты маленьким тонким призраком в пестрой пижамке. — Я извинилась. Руфус сказал, что я балда, но он меня любит и не злится, — произносишь ты торжественно. — Теперь ты снова меня любишь, папа? — Я не переставал, — улыбаюсь я. — Отлично! — на секунду мне показалось, что ты вспыхнула, как светлячок. Торжественность слетела, ты прыгаешь ко мне и крепко целуешь в губы, почти что кусаясь. Капризы забыты, ты падаешь рядом, просишь почитать вместе со мной сказку сестре, смеешься над ее глупой ночной рубашкой в маленьких кроликах, расспрашиваешь, была ли такой же вредной в ее возрасте и, получив заверение, что ей до тебя, как до луны, расплываешься в улыбке. Я чувствую себя счастливым.