Taylor

Лили Мне слишком нравится быть твоим зеркальным отражением, чтобы сейчас оставлять тебя наедине. Ты сбрасываешь свои классные кеды с классным самим собой на принте и закидываешь ноги на плетеное кресло, которое покинул Руфус, не выдержав схватки со сном. Я копирую твой жест — скидываю босоножки и делаю тоже самое, но с креслом Ло. Ты, не торопясь, потягиваешь вино из своего бокала, вглядываясь в летнюю ночь, звездную и теплую, нахмурившись, о чем-то глубоко задумавшись, и почти не замечаешь меня. Мне обидно, пап. Я так ждала тебя с твоих дурацких гастролей, и вот ты дома, но по-прежнему где-то далеко. Я наливаю себе какой-то там по счету бокал вина, чтобы быть еще больше похожей на тебя. Теперь ты можешь посмотреться в меня, и увидеть самого себя в юности. Тебе нравится, пап? — Тебе не хватит ли, малыш? — ты все-таки замечаешь меня по густому кровавому плеску, ударившемуся об стенки высокого бокала, и звону горлышка бутылки об хрустальный краешек. Я пьяна, я палюсь, и ты кидаешь на мои неуклюжие попытки привлечь твое внимание хмурый взгляд неодобрения. — Достаточно тебе, в твои шестнадцать, пить, я думаю. — Но я хочу, папуль! Я совсем без тебя распоясалась, — мой язык безнадежно заплетается, но я счастливо улыбаюсь тебе. — Знаешь, ты совсем не следишь за моим воспитанием. — Вот как, — ты мягко улыбаешься в ответ, протягиваешь руку и отбираешь у меня бутылку. — Что ж, никогда не поздно им заняться. Пожалуй, начну прямо сейчас. Я все же успеваю отставить наполненный бокал подальше от тебя. Тебе, кажется, лень подняться и отобрать у меня и его, и ты вздыхаешь: — Чур, это последний. Иначе, я решу, что мне не нужна здесь компания пьяной дочери, и ты отправишься в постель. Я демонстрирую тебе язык и метко обстреливаю клубникой, показывая, как я отношусь к выполнению твоего отцовского долга. Впрочем, сама напросилась. — Очень, блин, по-взрослому. — Фыркаешь ты и обстреливаешь меня в ответ. Вскочив и уворачиваясь от твоих ягодных «снарядов», я стараюсь визжать как можно тише, не желая, чтобы кто-то услышал, как нам весело, не желая, чтобы именно сейчас брат и сестра делили тебя со мной. Побыть с папой. Без вас всех. Сейчас это только мое время. Редкое, драгоценное. Мое и ничье больше. Никому не отдам. — А сам-то, — передразниваю я. — Ведешь себя, как тот наглый красавчик — блондин из семидесятых. Кажется, я ляпнула что-то не то, потому что ты вдруг резко обрываешь хрипловатый смех и долго, пристально смотришь на меня. Будто не узнавая. Будто впервые. Мне становится не по себе, словно я только что разбила или потеряла нечто ценное. Хочется зареветь. Ну хватит, пап! — Ты-то откуда знаешь, малышка, как он себя вел? — тихо, устало спрашиваешь ты, наконец-то прервав тягостное молчание. — Не смотри на меня так. — Жалобно прошу я и опустошенно опускаюсь в кресло. Уткнувшись лицом в сцепленные на столе пальцы, я прячусь от тебя такого. «Иди, развесели папу. Поцелуй его.» «Папе сейчас грустно. Сегодня годовщина смерти его близкого друга.» Я поднимаю на тебя глаза, вглядываюсь в твой поникший силуэт, и понимаю, что сейчас есть лишь один способ поднять тебе настроение. Я встаю и бесшумно, осторожно приближаюсь к тебе. Роджер Я чувствую себя виноватым. Прости тигренок, ты так скучала. Все мои дети скучали, но твоя радость, при виде меня какая-то особенная, такая, что и я сам себя чувствую особенным… снова. Шипуче-апельсиновая, как и вся ты. Каждый раз я чувствую эту россыпь радостных пузырьков, сначала у тебя, а потом и где-то внутри себя самого. Моя маленькая, веселая и ласковая копия. Почти как я, только без налета патины снаружи и гниющей тоски внутри. Моя радость, увы, ты ничего не сможешь с этим поделать. Хотя, надо отдать тебе должное — ты единственная, кто не раздражает меня в эти моменты. Вот и сейчас ты из юркой белочки превращаешься в крадущуюся кошку. Подходишь тихо, на мягких лапках, словно боясь вспугнуть. Но я и не смогу улететь. Воспоминания придавили меня камнем к креслу так сильно, что кажется, будто сейчас мои ребра хрустнут. Чувствую только горечь, мир вокруг кажется тусклым и серым. Я, не мигая смотрю, как из свинцового марева ты словно выплываешь. Лицо, почти мое, прекрасное лицо, выражает нежность и сочувствие, но движения на удивление хищные. Беззвучные шаги, гибкая спинка, глаза, хоть и полны солидарной скорби (как будто ты знаешь как и о чем скорбит твой папа), но сосредоточенно смотрят на меня, как на цель. Я почти чувствую, как по моему лицу бегают твои зрачки, избегая моих собственных глаз. Наконец, ты приятным грузом усаживаешься ко мне на колени, и я чувствую, что пойман. Устало закрываю глаза и откидываю голову. Наверное, так лучше, детка, может быть, ты прогонишь чудовище из вины и тоски, которое преследует меня много лет. Хотя я не уверен, что даже у тебя получится. Видишь ли, принцесса, мне кажется, этот монстр — не противник извне, а я сам. Я в оболочке твоего папы, и притворяюсь им много лет. Я схожу с ума… Останови меня. Я глажу тебя рукой по волосам, по моим светло-русым, мягким волосам, я перебираю собственные длинные пряди, они доставляют мне немало хлопот в быту, но ему они нравятся, а его волосы, — они самые черные из всех, что я когда-либо видел. Когда он спал, мне казалось, что головой лежит в луже нефти… — Па? Пап? — слышу я. Открываю глаза, пугающие, наверное, потому что личико твое искажает гримаска испуга пополам с беспокойством. Да, глаза стоит закрыть — принимаю я решение, снова проваливаясь куда-то глубоко в черноту. Твои тонкие руки, обхватившие меня за шею, тащат на поверхность, а губы почти вдувают воздух в легкие. Ты целуешь меня, принцесса, как-то по-хозяйски крепко, словно я не отец тебе, устало думаю я, отворачивая лицо, и тут же чувствую твои горячие губы на лбу, на скуле, на веках. Почему твои губы истекают влагой? Или это я плачу? Скорее, второе — понимаю я, чувствуя, как судорога неумолимо искажает мое лицо, и как ты маленьким санитаром собираешь губами соленые капли. Мне легче, принцесса, когда ты рядом в такие минуты, ты не знаешь, ни черта не понимаешь, что происходит, но мне легче. Я тихонько скулю, цепляясь руками за твои бедра и спину, и ты суетливо гладишь мои-твои волосы, и прижимаешься так крепко, словно хочешь срастись со мной. Не стоит, детка. Лили Отчаянно желая вылечить собой тебя и твою грусть, я крепко-крепко жмусь к тебе и привычно сцеловываю твои слезы. Твое тепло, твой запах странно и сильно волнуют меня, и одновременно вновь возвращают в мое детство. Двухтысячный год. Мне шесть, и сегодня День рождения Руфуса. Ты только что подарил ему крутую железную дорогу, и с твоей помощью он построил ее прямо в гостиной. Я пытаюсь усадить в вагончики все свои игрушки и хочу привлечь твое внимание, но ты сидишь в кресле у окна, пьешь вино, смотришь на холодный мартовский дождь, и даже, кажется, не замечаешь у себя под ногами катастрофу — несколько вагончиков сошли с рельсов под индейские вопли братца. — Пап, ну посмотри! — мы дергаем тебя уже хором, и ты смотришь на нас хмурым, тяжелым, отстраненным взглядом. И очень грустным. Вот как сейчас. Ты так часто веселый и смешной, что для нас всех видеть тебя другим — целая детская трагедия. Плохо тебе — плохо нам всем. Притихший, испуганный Руфус возвращается к своей дороге, а я смело, привычно забираюсь к тебе на колени, обнимаю за шею и целую в губы. Папа чем-то расстроен, понимаю я, папу нужно развеселить. Ты теплый, всегда вкусно пахнешь, а губы вишневые и горькие от вина, которое мне пока нельзя в силу слишком малого возраста. Это наша маленькая домашняя традиция, наш ритуал, после которого ты всегда улыбаешься. Но я давно тебя так не обнимала и не целовала, а ты давно так не грустил. С тех пор, как в твоей жизни появилась Сарина. — Прости малыш, просто сегодня… прости. — Произносишь ты в нашем времени и снова отворачиваешься от меня, мягко, но настойчиво ссаживая меня со своих коленей. Сегодня — что? Я задумчиво уничтожаю клубнику, стоя рядом с тобой, у твоего плеча, словно желая хотя бы так оберегать тебя о твоей грусти, запиваю последним разрешенным мне бокалом вина, перебираю в памяти даты и не нахожу причины. Сейчас лето, не пятое сентября, и не двадцать четвертое ноября… Ваша первая репетиция? Первый концерт? Первые гастроли? Что? Впрочем, тебе не нужен повод, чтобы грустить о Фредди. Внезапно мне становится невыносимо обидно, что на самом деле между нами всегда огромная пропасть, и ты не можешь со мной поделиться, а я ведь так стараюсь для тебя, папочка! Почему мне нельзя узнать тебя получше, почему? Это так нечестно, ведь мне кажется, что я действительно заслужила твоей откровенности. Подогретые алкоголем, моим нахальством, дерзостью слова сами требуют выхода, я уже не не могу их удержать… — Так расскажи мне! — вырывается у меня. Я держусь за стол, преодолевая головокружение. Отталкиваюсь от него, и босиком, пошатываясь, расхаживаю перед тобой по теплому деревянному полу нашей уютной беседки с бокалом в руке. Свободное короткое белое платье-рубашка, подчиняясь теплому ветерку, трепещет, обвивая мое тело и ласково стегая подолом по загорелым бедрам. Потом я об этом обязательно пожалею, что влезла не туда, и еще больше тебя расстроила. Но сейчас… я просто не могу удерживать это в себе, моя обида на тебя перелилась через край и затопила всё мое существо. — Что рассказать? — ты выдираешься из своей меланхолии со звенящим непониманием в голосе, вскинув на меня влажные от слез глаза. — Как он себя вел! Тот сексуальный красавчик! — Лили! — Почему, почему мы никогда об этом не говорим? О твоей молодости. Это же так круто, так интересно! — Не о чем тут говорить, Лил. — В твоем голосе теперь сквозит нешуточное раздражение. — Слушай мои песни. Наши песни. Там все. — Вот ты всегда такой! — И какой же я? «Заткнись, Лил, заткнись… Ну пожалуйста!» — Неразговорчивый, скрытный мудак! Ты поднимаешься с кресла, обдавая меня жаром своей ярости, и рычишь на меня, заставляя вздрогнуть и пугливо отпрянуть: — Пошла, нахрен, спать отсюда! Дрянь малолетняя. Протрезвеешь — тогда поговорим! Вспыльчивый отец — привычные к этому, хоть и несколько нервные, дети. Впрочем, я, кажется, унаследовала от тебя эту милую черту. Особенно, под градусом. Мне страшно, но мой язык мне не подчиняется… Назад дороги нет. Я влезла на запретную, тщательно охраняемую от меня территорию. Я перегнула палку. Что сейчас будет… — «Слушай наши песни, там все… смотри наши клипы, концерты…» Я слышу это все свое детство! Ты обращаешься с нами, как со своими фанатами! Я знаю тебя только по твоим дурацким песням, клипам, концертам. Я ненавижу их! И где ты сам, папочка?! Я не знаю тебя! Ты ведешь себя так, будто я тебе чужая. Ничего, никогда не рассказываешь о себе! Любой нормальный отец делится байками из жизни со своими детьми. Просто потому, что это весело и сближает! Но не ты! Почему, почему мне достался такой ненормальный отец?! Роджер Я вспоминаю. Буквально на секунду память моя переносит меня в тысяча девятьсот семьдесят восьмой. — Роджер, это не твое дело. — Нет, расскажи. — Я пьян, и весел, и настойчив, не замечаю тоски в твоих темных глазах. Я грубо хватаю тебя за руки, когда ты пытаешься уйти из номера. Тяну внутрь, поближе к бару. — Отцепись, — ты почти умоляешь, пытаешься вырваться, но мне слишком весело и слишком любопытно, а главное — мне слишком нужна твоя компания, и я тащу тебя к стойке в номере, словно добычу, и почти силой усаживаю на стул. — Пусти пожалуйста, мне не хочется ни пить, ни говорить сейчас, — жалко тянешь ты, но я разворачиваю тебя к столешнице, придерживая за плечи. — У меня совсем нет настроения, — тянешь ты, упираясь локтями в столешницу и пряча лицо в ладонях. Я, пританцовывая, достаю водку и шоты, и, разлив прозрачную, как слеза, ледяную водку, тут же нетерпеливо стреляю один. — Ну же, Фредди, выпей, улыбнись, поговори со мной, расскажи, что случилось, — я стараюсь придать своему голосу тень обиды. Выходит не очень. — Ничего. Все хорошо, я просто устал и хочу спать, мне нужно к себе в номер, — отвечаешь ты серым, фальшивым голосом, и я не удовлетворен. — Я знаю, что вы поссорились, — заговорщицки тяну я, пытаясь сфокусировать взгляд на твоем смуглом, ускользающем куда-то лице. — Не грусти, Мелина, мы найдем тебе другого. Усатого или бородатого, может быть, с сиськами и с хером одновременно, я просто не знаю, что вы там любите… — Роджер, ты охуел?! — ты вспыхиваешь, как порох, вскочив из-за стойки. Шот, мелко звякнув, падает на бочок, разливая водку по столешнице. Ты стоишь напротив, раздувая ноздри и сверкая покрасневшими углями глаз. Мне не страшно. — Ну да, Фредди, я охуел. Я не понимаю вообще, к чему вообще эти кокетливые вопросительные интонации? — я невозмутимо поднимаю шот, снова заполняя его водкой. — Роджер, иди уже на хер спать, а? Или просто иди на хер. — Ты решительно разворачиваешься и идешь к выходу, и это немного отрезвляет. Опьянение в этой стадии не только не лишает меня сил, но и придает отваги, борзоты некоторой. Я, грохнув об пол хокером*, бросаюсь следом и уже у самого выхода из номера обхватываю тебя поперек тела. — Прости, не уходи пожалуйста, побудь рядом. — Сбиваясь, шепчу я, плохо соображая— Пойдем, пойдем обратно, не пей, если не хочешь, не говори, о чем не хочешь, только побудь тут. — Посмотри, как я нажираюсь. — Говорю я, разворачивая к себе твое лицо и делая, как мне кажется, умилительно-жалобную гримасу. Не знаю, что получилось из этого, но твое лицо из разъярённого стало грустным и испуганным (когда ты пьян, твоя мимика тоже своеобразна, знаешь ли, я не буду судить себя строго). — Останься, Фредди, поговори со мной. Потом, когда я отрублюсь, можешь уложить меня, бережно снять с меня ботинки и носки. — Роджер, вот вечно ты… Всегда так. — Грустно улыбаясь, бубнишь ты, почти послушно следуя за мной. Но мне уже все равно. Я уже бесконечно весел, чувствуя свою победу. Я поднимаю хокер и, развалившись на нем, насколько это возможно, — приглашаю тебя присесть. Ты не здесь сейчас, ты против того, чтобы провести в моем номере этот вечер, но ты как-то смирился со мной. Мне этого достаточно, до-ро-гу-ша, и я, залипнув на твои нервные пальцы, которыми ты мнешь сигарету, наливаю себе еще шот. Просто вспомнилось вдруг. Закралась на секунду глупая мысль, мой цветочек, что ты наказываешь меня за Фредди. Я ведь всех любил и ласкал одинаково, но именно ты — избранная среди них. Ты избрана свести меня с ума. Впрочем, верить в карму — это просто убогий способ снять с себя ответственность. Скорее всего, детка, я просто хуевый отец. Лили Ты вымещаешь свою злость на пустом плетеном кресле, с силой отфутболив его, чуть ли не в меня, к краю беседки. Стоишь по другую сторону стола, уперевшись кулаками в скатерть, и долго смотришь на меня в упор. Мне страшно, но я пьяная дура, и взгляд не отвожу. Ведь я тоже злюсь. Мне ужасно обидно. Как так вышло, что я совсем не знаю своего отца? Живу под одной крышей с незнакомым человеком. Почти чужим… Наконец ты отклеиваешься от стола, безнадежно махнув на меня рукой. Наливаешь себе новый бокал, опускаешься в свое кресло спиной ко мне и с хриплой горечью бросаешь мне через плечо: — Мы не выбираем своих родителей, Тигренок. Прости, если я кажусь тебе плохим отцом. Иди спать, правда. Ты сильно пьяна и не следишь за языком. А я не хочу потом опять отчитываться перед твоей матерью за твой не подобающий возрасту образ жизни. Иначе я сам сейчас встану и отведу тебя за руку в постель, как маленькую. В твоем голосе густая печаль и боль. Мне ужасно стыдно. Я сижу тихо-тихо, как мышка, допиваю свое вино и упрямо выжидаю, надеясь, что ты, как всегда, быстро остынешь и позволишь мне остаться с тобой. Не хочу уходить… Но вдруг я вижу, что твои плечи беззвучно, мелко подрагивают, и ты трешь лицо свободной рукой. Неужели ты… снова плачешь? «Папа расстроен, папу нужно развеселить…» Я вытираю свои винные губы подушечками пальцев, подхожу к тебе, снова сажусь на колени и обнимаю за шею. Ты отнимаешь руку от влажных огромных голубых глаз в обрамлении частых морщинок и тяжело вздыхаешь. Судя по совиному взгляду и нахмуренным бровям ты все еще недоволен, но не отталкиваешь меня. — Ты еще здесь? Я же сказал тебе идти спать. — Я не могу тебя оставить в таком состоянии, пап. — После того, как сама стала причиной этого состояния? — Особенно после этого… я такая дура. Напилась, наверное, от счастья, что ты наконец-то дома, и несу всякий бред. Ты простишь меня? Я так соскучилась по тебе. Папуля, папочка… папулечка… папусик, — забавным, мультяшным голосом тяну я нежно, на все лады, капризно вытягивая губы, наслаждаясь этим родным словом, и привычно целую тебя, сначала в обе колючие щеки, а потом в губы. Я чувствую, как твоя сильная рука скользит по моей спине, поглаживая и надежно ее придерживая. Мне так спокойно. Как будто я в колыбельке или у тебя на ручках. Будто я снова маленькая, а ты меня качаешь, убаюкиваешь. Ты улыбаешься, и мне хорошо. Я целую тебя снова — в улыбку. Рука на моей спине замирает, а кончики пальцев едва шевелятся, продолжая поглаживать меня между лопаток. Мои губы зачем-то задерживаются чуть дольше, захватывая твою безучастную улыбку. Голова кружится сильнее от алкоголя и суматошных мыслей о том, что я не хочу прекращать это делать. В висках шумит и оглушает собственный пульс, и я вдруг обнаруживаю себя прильнувшей всем телом, обхватившей твое лицо руками и страстно целующей тебя совсем по-взрослому, с языком. Мне даже плевать, что ты не отвечаешь. Главное, что мне это нужно… Ты даже не представляешь, насколько, папочка. Я чувствую, как ты пытаешься, то ли стряхнуть меня с себя, то ли приподняться вместе со мной, но неудачно, и тогда ты запускаешь свои горячие пальцы под мои растрепанные волосы и оттягиваешь меня от себя за затылок. — Нажралась? — в свойственной тебе грубовато-веселой манере констатируешь ты, прищурившись. — Хватит. Ты щелкаешь меня по носу, думая, что меня это отрезвит. — Я хочу… — я упрямо лезу, тянусь к твоим губам, и тебе приходится крепко держать меня сзади за шею всей ладонью. — А я нет. С дружками своими сосаться будешь. Слезай. — Нет никаких дружков. Ты единственный, папуль. — Не смешно, твою мать. Лили. — ты нервно передергиваешь разрисованными плечами, туго обтянутыми белоснежной рубашкой с закатанными рукавами, и пытливо заглядываешь мне в глаза, пытаясь отыскать в них хоть каплю рассудка. — Тайгер Лили Тейлор. Ты легонько встряхиваешь мою голову в такт каждой произнесенной части моего имени. Какой красивый ритм, твой ритм, мысленно отмечаю я, и мечтательно улыбаюсь. Не дождавшись реакции, ты не больно шлепаешь меня по щекам: — Давай, малыш, приди в себя. Ну хорошо, хорошо, если ты так хочешь… Я убираю руки с твоего лица и киваю, сморгнув с глаз поволоку неадекватного поведения, и абсолютно ясным, виноватым взглядом показываю, что все поняла. — Прости, пап. — Точно? Ты в порядке? — Пап, ну прости, — ною я. — Да простил уже, черт… Твои руки освобождают меня из захвата и расслабленно ложатся на подлокотники кресла. Колени настойчиво подрагивают, подталкивая меня к верному шагу. — Слезай. Давай. Я делаю вдох всей грудью и с энтузиазмом хищного зверька вновь впиваюсь в твое лицо пальцами и губами. — Да что ж такое-то… — стонешь ты мне в рот. — Куда ты дела мою дочь, охуевшая нимфетка? Я безжалостно смеюсь над твоими стариковскими причитаниями, а ты вновь кладешь мне ладонь на затылок, и я со страхом жду, что сейчас ты жестко осадишь меня, и я, наконец, здорово огребу, но неожиданно ты отвечаешь мне — жадно, яростно, даже больно впускаешь меня к себе, вторгаешься в мой рот, терзая и кусая мои губы. Ты хочешь преподать мне урок, понимаю я, надеешься, что меня это испугает, но мне все равно, ведь я бы даже умерла в твоих руках, папочка… Я прогибаюсь в спине, льну к твоей груди и порывисто, тесно ерзаю по коленям, там, где у тебя под брюками горячее всего, сминая платье и оголяя бедра, стремясь усмирить ставшие невыносимыми голод и жар по тебе у меня между ног. Я ведь не хуже их всех… — Довольна? — рычишь ты, оторвавшись, все-таки спихиваешь меня с себя, и резко поднимаешься следом. — Вон отсюда! Живо! Я послушно прослеживаю направление твоего пальца, указывающего выход из беседки, а ты, не дождавшись правильной реакции, хватаешь меня за загривок, собираясь вышвырнуть в сад. Взвизгнув, я вырываюсь и прыгаю на тебя, обхватываю твои бедра голыми ногами, ухватившись за шею и, рискуя свалить, врезаюсь в твои губы с новой силой. Ты успеваешь подхватить меня на руки под ягодицы и прижать спиной к стене беседки. Я медленно стекаю с тебя, оглаживая собой твое тело и продолжая исступленно целовать сжатые губы. Ты приглаживаешь меня растопыренной пятерней от бедра до груди, задирая на мне платье. Этот жест настолько не похож на отцовский, что я совсем теряюсь в эмоциях — он и немножко пугает, и вызывает желание растаять, утонуть в твоих руках… Ты резко разворачиваешь меня лицом к стене, обезоруживая, и силой придерживая за холку и талию. — Хочешь, чтобы я ненавидел себя всю оставшуюся жизнь? — Нет! Ты нужен мне… лучше ты, чем все они! Пожалуйста, пожалуйста… — Бессовестная, избалованная, дрянная девчонка! — ты с силой бьешь меня, наверное, впервые за всю жизнь. По заднице. — Что ты хочешь от меня? Денег на карту? Ты все имеешь в этой жизни, все! Чего тебе не хватает? — Тебя, я хочу тебя, папочка… — опустив голову, я плачу навзрыд от такого обидного обвинения в моей меркантильности. Ты мягко разворачиваешь меня и прижимаешь к себе, я прячу лицо в ладонях и жмусь к тебе беззащитным комочком. — Где я так крупно облажался, детка, что ты настолько запуталась? — в твоем упавшем голосе растерянность граничит с признанием поражения во взятой на себя отцовской роли. Отняв руки от лица, я плачу, кажется, целую вечность, обняв тебя за талию и уткнувшись в подмышку. Твой парфюм, слишком тяжелый и элегантный для моих глупых, озабоченных ровесников сладостно щекочет мои ноздри, а слезы все никак не хотят заканчиваться, будто кто-то врубил во мне невидимый кран на полную мощность. Я насквозь промочила твою рубашку и испачкала ее в разводах туши, когда, наконец, начала успокаиваться под твоей нежной рукой, монотонно, терпеливо поглаживающей мои волосы. Я нагло вытерла об тебя ресницы, нос и губы, всхлипывая, встала на носочки и потянулась за новым поцелуем.