Taylor

Лили Мое лицо капризно кривится, но ты слишком серьезен сейчас, чтобы спорить, и не потерпишь возражений. Дождавшись моего утвердительного кивка, ты все тем же резким движением, задрав мое платье двумя руками, стаскиваешь с меня трусы и загребаешь в объятья, сажая на себя верхом и сдвинув вместе колени. Я понятливо, крепко прижимаюсь к твоему члену. Так приятно… — Ты еще ребенок… мой ребенок, совсем еще девочка… Твои сильные руки свободно гуляют под платьем по моему остро отзывчивому к твоей ласке телу, ты покрываешь мое лицо поцелуями, перестав, наконец-то, себя сдерживать. — Нежная, сладкая, хрупкая. И я должен испортить… Ты с ума сошла, ты сошла с ума… Ты так сильно переживаешь обо мне, а я так боюсь, что ты передумаешь, что не удерживаюсь от вранья, просто, чтобы тебя успокоить: — Пап, ты не первый, у меня уже был парень. Я не девственница. — Вот как. И кто же этот ублюдок? — гневно вскидываешься ты. Снова этот тяжелый взгляд ввинчивается в подкорку и прожигает меня насквозь. И зачем я только соврала? — Мой парень будет похож на тебя. Иначе никак. — Однажды сказала я тебе, серьезно сводя брови к переносице и хлопая ресницами. — Детка, если твой парень хоть немного, хоть чем-то будет похож на папу, то папа просто вобьет ему барабанную палочку в ноздрю. Резко, до самого мозга. И причин объяснять не будет. — Отрезал ты тогда, ловко вертя между пальцами будущее орудие убийства. Я завороженно засмотрелась и сразу же забыла, что ты мне ответил. — Ублюдки. — Вру я нынешняя. Сама не знаю, зачем. Неужели только, чтобы порофлить с выражения твоего лица? Откуда во мне это? Ах, ну да, да. — Принцесса… так рано повзрослела. Слишком рано. Ты грустишь, и я чувствую угрызения совести, ровно до тех пор, пока ты не протискиваешь между нами руку. Я чувствую там твои ловкие, опытные пальцы. Вздрагиваю, одновременно от страха быть раскрытой и невероятных ощущений, пытаясь рефлекторно потереться об них, и насадиться. Я бы, кажется, кончила даже так… Но ты всего лишь пробуешь меня на вкус, небрежно облизывая два своих пальца — такой пьяный, очень пошлый жест. Краска стыда заливает мое лицо, и я со смущенной улыбкой прячу его, уткнувшись тебе в плечо. — Ты мокрая, значит, больно не будет. Да, детка? Тем более, раз ты у нас уже взрослая… Готова? Я снова киваю, ты слегка приподнимаешь меня, и осторожно натягиваешь меня на член, одновременно крепко придерживая за талию. Я вцепляюсь зубами в твое плечо и крепко зажмуриваюсь. Мне почти не больно. Почти. Тебя останавливает моя естественная преграда. Ты замираешь, как и я, полностью подчинившись твоей воле. — Мартышка, — усмехаешься ты, и наказываешь меня легким шлепком по ягодице. Целуешь, прикусываешь мое ушко и кратким шепотом приказываешь: — Терпи. Рывок вниз, короткая, острая вспышка боли, мой приглушенный твоим крепким плечом стон, и твой шепот на ухо: «Тшш принцесса, я знаю, знаю, потерпи немного, не кричи громко, сейчас тебе будет хорошо…» Кажется, алкоголь и эйфория от моего сбывающегося желания несколько притупляют боль, потому что это не так уж ужасно, а может, все дело в тебе, papa, мой самый первый мужчина, мой потрясающий любовник. Я сижу на тебе потрепанной куклой и вздрагиваю от легких резонирующих волн ноющей боли. Твой член давяще растягивает меня изнутри, а ты уже приподнимаешь меня и полностью выходишь. И снова твоя теплая рука ныряет между нами, и я чувствую бережное, почти невесомое прикосновение к своему лобку. Задерживается там и успокаивающе поглаживает. Вытащив ее, ты задумчиво разглядываешь при свете луны и садового фонаря свои пальцы, окрашенные моей кровью. Размазываешь ее по подушечкам, я смотрю на твою руку, словно заколдованная. — Думал, это будет куда сложнее, — тихо бормочешь ты себе под нос. — Хуево быть насквозь испорченным. Хотя, быть может, я просто мертвецки пьян, и мне снится кошмар… Ты пугаешь меня своей отстраненностью, кажется, будто я трахалась с незнакомцем. — Пап, тебе хорошо со мной? — слышу я со стороны свой жалобный голос. Я беззвучно плачу, сама не знаю, почему, и без разбора целую твое лицо, шею и испачканные моей кровью пальцы. — Тебя сейчас это волнует, детка? — ты переводишь на меня взгляд и, нахмурясь, удивленно и часто моргаешь. — Поверь, это не главное сейчас. — Мне наплевать, мне все равно, это ничего не значит, просто сделай меня своей, папочка, — горячечно шепчу я в твои губы и тесно жмусь к твоему члену, твердому как камень и приятно скользкому от моей крови. Внутри меня все щекочет и обжигает диким огнем от осознания, что ты вновь в меня проникнешь. Обдав тебя теплой волной своих длинных и спутанных светлых волос (совсем как твои в молодости), я умоляю тебя меня трахнуть. Ты тянешь руку вниз, но по пути цепляешься часами за шнурки и распущенный поясок на моем платье, тихо материшься и с мелодичным стрекотом стаскиваешь с широкого расписного запястья блестящий браслет из стали и желтого золота, с синим циферблатом в тон твоим глазам. Я точно знаю, что это Rolex Submariner Date из бутика Mercury. Тебе именно это в них и понравилось… Наконец ты зажимаешь основание ствола своими пальцами и уверенной рукой направляешь его в меня. Во мне врубается какой-то скрытный механизм, и я яростно скачу на тебе сочной заводной апельсинкой, вцепившись в твои плечи и получая совершенно новое наслаждение от болезненно и приятно растягивающих меня толчков. Ты мнешь в горстях мою попку, шумно дышишь, ласкаешь, покусываешь губами грудь, и тихонько стонешь: — Боже, детка, ты такая узкая и нежная, моя девочка. Ну тише, тише, я же твой, весь твой, принцесса. Ты же этого хотела. Но ты должна быть осторожнее, он слишком большой для тебя. Ты пытаешься меня придержать, осадить, но получив свое, я непослушная, вырываюсь и кусаю тебя в губы и шею. Тебе удается со мной справиться, только когда ты подставляешь вместо них два своих пальца, и трахаешь ими мой рот, который от этого быстро наполняется слюной. Посасывая и причмокивая, я покладисто затихаю на твоих коленях, словно младенец, получивший соску, и ты устанавливаешь свой собственный ритм, неспешный и глубокий, словно гул твоей бас-бочки. Пальцами второй руки ты, то направляешь меня, крепко удерживая за талию и контролируя меня, то ласкаешь мой клитор, постепенно усиливая нажим и увеличивая темп. Убедившись в том, что я достаточно растянута, и мне не больно, ты начинаешь доверять мне чуть больше и даже разрешаешь вести, отпуская на волю мою кошачью прыть. — Кончи для папочки… ты же хочешь меня порадовать, — словно издалека, я слышу твой стон, и снова скачу на твоем члене, жадно сосу твои пальцы, словно это самый вкусный фруктовый леденец, и помогаю тебе меня ласкать так, как мне нравится, своей рукой направляя твою руку. Самый сладкий оргазм в моей жизни, сильный и внезапный, стремительно накрывает меня, уткнувшуюся в ложбинку между твоим плечом и подбородком, во взмокшую от пота шею. Я поскуливаю, мелко дрожу в твоих объятьях, и безвольно подчиняюсь, когда ты поспешно приподнимаешь меня, ссаживая с набухшего члена, делаешь пару резких толчков рукой и со сдавленным стоном кончаешь себе в кулак. Тянешься к столу, за бумажными полотенцами, вытираешь меня и себя, и только потом заключаешь в тесный плен своих рук, чтобы замереть вместе со мной. Во рту сухо, и меня немного знобит, я дотягиваюсь до стола и хватаю твой бокал, но ты отнимаешь его у меня из рук и залпом осушаешь сам. Жадина. — Нет, милая. Хватит бухать. Иначе ты быстро превратишься в алкоголичку. — В тебя превращусь… — Я не собираюсь возиться с твоей реабилитацией. — Не обращая внимания, нудишь ты. — Мне самого себя хватило. Ты суешь мне в руки стакан воды, и я беспрекословно лакаю безвкусную прохладу. Затем ты ласково сгружаешь меня со своих колен, застегиваешься, а я, одернув платье, обхожу тебя со спины и обнимаю за шею. — Папочка… мой. Люблю, люблю, люблю, — шепчу на ушко и от избытка чувств впиваюсь зубками в твою шею. Мои руки гуляют по твоей груди, расстегивая на тебе одна за другой пуговички рубашки и гладя горячую разрисованную кожу с серебристыми, в свете фонаря, волосками на груди. — Будет засос, детка. — Тихо напоминаешь ты и замираешь, устало откинув голову на мое плечо. — Знаешь, от скольких женщин я терпела твои засосы? — меня будто прорывает вся скопившаяся ревность сразу. Не как к отцу. Как к своему первому мужчине. — Даже от мелкой. — Она так не делала, — вяло возражаешь ты. — Значит, наша няня. Или экономка. Мамы не было неделями, а ты был дома. Больше не кому. — Ты все замечала, — ты глубоко вздыхаешь, и загребаешь мои руки в кокон своих больших и теплых ладоней. Я затихаю с поцелуем за ушком и глажу мизинцем рисунок на фаланге твоего среднего пальца. — Да, пап, всегда. Чужой запах, чужие следы, не мамину помаду на воротничке рубашки, твои неожиданные задержки «в кругу старых друзей»… — Оу… — тоскливо тянешь ты. — Кажется, мы вступаем в скучную плоскость супружеских бесед. Давай, детка, пойдем в дом. — Но пап, я хочу еще! Нет, не могу. Не готова так быстро тебя отпустить. Роджер — Сидеть. — Шутливо командуешь ты, гордо выпрямляясь на моих коленях и пригвождая меня приятной, теплой тяжестью. — Побудь со мной еще немного. — Мурлычешь, поглаживая руками мою грудь. Мой маленький ангел, ты светишься изнутри, словно принесла меня сегодня в жертву богам радости и красоты. Ты сидишь на моих коленях — теперь такая радостная и красивая, а я вот — не очень. Обо мне так не скажешь. Я провожу пальцами по ложбинке тонкой спины, и ты тянешься кошечкой. «Гордишься моей лаской, принцесса», — думаю я, любуясь тобой на фоне подброшенной монеты луны. Изящная шейка, сладкие щечки, русые локоны, налипшие на плечи, и невозможно красивые сиськи. Тут же другой рукой сжимаю одну из них, осторожно, словно некрупного пугливого зверька. Сам я, ты меня не просила, не шантажировала, не настаивала. Черт. «Я в жопе», — крикнул мой внутренний голос. Странно так крикнул — задорно очень. Так кричат дети: «Я в домике», когда играют в прятки. Ты упрямо кладешь вторую мою ладонь себе на грудь. Я непроизвольно вздрагиваю, чувствуя горячий шелк твоей кожи и девичью податливость тела. — Наши души соприкасаются сейчас. — Говоришь ты конфиденциальным шепотом, глядя на свой новый импровизированный бюстгальтер, а я не могу понять — глумишься ты, или у тебя приступ сентиментальной нежности. — Возможно. Моя душа напугана, а твоя хохочет. — Словно в подтверждение, я слышу короткий хрустальный смешок. «Я не справлюсь с тобой сегодня», — думаю я, чувствуя раздражение и встающий на бис собственный член. Ты тоже чувствуешь его, и начинаешь резвиться, радостно ерзая на новой игрушке, которая, ты уверена, теперь полностью и безраздельно принадлежит тебе. — Прервемся на сегодня, принцесса. Папе надо отдохнуть и подумать. — Не надо! — говоришь ты резко и с неприятной грубостью. Боишься, принцесса? Даже сейчас, сидя на мне, как Леди Годива на старом баране, и полностью владея ситуацией, ты чувствуешь, что, проспавшись, я могу ускользнуть. Пожалуй, страхи твои не беспочвенные. — Давай, оскверни меня еще раз. — Эти слова злят меня. Ты бываешь невыносима, и сейчас как раз тот случай. Раздражение усиливается, возбуждение становится почти нестерпимым, но я чувствую острую необходимость показать зубы, любым способом. Лили — Тайгер Лили. — Твой голос ровный и спокойный, но в нем ясно слышится угроза все-таки выставить меня, не только из беседки, но и из дома. Ты разрываешь наши объятья и поднимаешься с кресла. Застегиваешь рубашку, пересекаешь беседку. Я настигаю тебя, готовая не щадить твою вечно ноющую и подставляемую массажистам, холеную спину, но ты к этому уже готов и, резко развернув меня спиной к себе, слегка сдавливая, держишь в своих руках мою талию. — С тебя хватит, детка. — Чувствую я горячечный шелест в своих волосах. Я трусь об тебя попкой, надеясь, что у тебя снова встанет. — Тогда я закроюсь в своей комнате и буду дрочить на твои фотки. — Кажется, я только что достигла запредельного уровня неуважения к отцу. — Маленькая дрянь! — ты неожиданно смеешься, и я оказываюсь прижатой лопатками к стене, а твоя рука ныряет мне под платье, задирая его, и ложится на мой лобок. — Как давно ты на меня дрочишь? Отвечай! Роджер Пытаюсь быть твердым, как камень, но стоит только посмотреть, как ты вытягиваешься в струнку, как нервно переступают легкие девичьи ноги и дрожат маленькие ноздри, и тут же трещина улыбки бежит по моему лицу. Как же я люблю тебя. Как я люблю тебя? Я бы подумал над этим прямо сейчас, если бы не кровь, которая шумит в ушах, если бы не член, который почти болезненно натягивает ширинку, и если бы не твое нервное дыхание, с которым ты поддаешься вперед всем телом, ласкаясь нежными складочками об мою шершавую руку. Засранка. Я проучу тебя. Лили Сразу два твоих пальца врываются внутрь меня, и я задыхаюсь от захлестнувшего меня удовольствия. Ты алкогольно и горячо дышишь мне в лицо, и с суровым, жестким ритмом трахаешь меня снова и снова, требуя «отвечай». — Отвечай… — голос бьет по ушам, а пальцы вонзаются внутрь меня. Я задыхаюсь. — Отвечай! — требуешь ты. Я не чувствую головы, рук и ног, но ощущаю каждую полоску популярных узоров. — Говори, принцесса. — Ты слишком строг сегодня. Я пытаюсь ответить, но лишь хлопаю губами, как рыба. Внизу живота тянет слишком сильно, и тело мое покрыто мурашками, я сейчас рехнусь… — С тринадцати, — выдыхаю-выстанываю я, пытаясь глубже насадиться на пальцы. Ничего общего с моими прикосновениями к себе, отчего мне кажется, что до тебя я никогда по-настоящему не кончала. Ты имеешь меня глубокими, мерными толчками, и вдруг пальцы внутри меня останавливаются, и, не выходя, настойчиво, в вибрирующем ритме, кажется, почти насилуя, поглаживают одно и то же местечко, с каждым надавливанием вызывая желание и кончить, и стыдное описаться. Остановись, продолжай…. «Та самая точка…» — восторженно успеваю подумать я, и меня неистово бьет мелкой дрожью в твоих объятьях, пока я очень мокро кончаю в заботливую руку. — Умница, девочка, умница… — вытащив из меня пальцы, ты поглаживаешь лобок, а другой рукой придерживаешь мое тело крепко-крепко, будто боишься, что я снова сорвусь с твоего поводка, и от этого ощущения твоего отцовского и одновременно любовного контроля, защиты, мой оргазм никак не хочет заканчиваться. Я долго вздрагиваю от каждого твоего малейшего движения, и ты заботливо ловишь собой каждую мою сладкую судорогу. Когда я почти повисаю на тебе, ты осторожно отстраняешься и заглядываешь мне в глаза, убирая с лица непослушные, как у тебя, волосы. — Угомонилась? — Люблю твои пальчики, — пьяно и счастливо улыбаюсь я. — Ты такой классный! Пап, а можно мне оставить их себе? За хорошее поведение, например, за то, что не буду шляться по вечеринкам и зависать с мальчиками. — Я классный, но нельзя. — Весело хмыкаешь ты. — И, детка, ты должна шляться и зависать, в пределах разумного, конечно. Я лично прослежу, чтобы ты шлялась, а не дрочила вечерами на мои фото. Упадешь на хвост к Руфусу и будешь шляться, как положено. Ты поняла? — А днем можно? Ну пожа-алуйста. — Нет. И ночью, и утром. И в солнечное затмение. И в Рождество. — То есть, можно, да? И ночью, и… — Нельзя! — потеряв терпение, ты выдаешь тот самый медовый рык, от которого я таю, слушая твою музыку с самого детства. О, конечно, я растаяла, но не размякла. Я опять рисковала тебя вывести, но, безнадежно потеряв от тебя голову, азартно гуляла по лезвию твоих угроз. — Это слишком жестоко, па, так поступать со мной. Особенно, в Рождество! Ты бессердечный! — на этих словах я даже душещипательно, по-театральному подвыла, как учила меня Сарина, чтобы растопить твое ледяное сердце. Ты зажал мне нос в тиски своих пальцев, и я поперхнулась своими страданиями. Бесчувственный, самец. — Мне позвонить матери? Угроза застает меня врасплох. Я, не разбирая, пустая она или нет, извожу твои уши протяжным воплем недовольства, и ты отпускаешь меня, понимая, что я, по большей части, дурачусь, и машешь на меня рукой с ворчливым «да иди ты». Я льну к тебе (почти как дочь), и ты с улыбкой обнимаешь в ответ, крепко стиснув подмышкой. Кажется, все как обычно, мы снова отец и дочь, мы снова лучшие друзья. Но твой благостный настрой исчезает, когда ты замечаешь, во что превратились мое платье и твоя рубашка. Ты матом сокрушаешься о том, как мы оба извозились. Мое платье измазано в крови так, что любой впечатлительный человек может подумать о том, что мы сообща убили какое-то некрупное животное. Хорошо, что на тебе черные брюки. Но твоя белоснежная рубашка все равно кричит алыми разводами о случившейся беде или совершенном преступлении. Я уверена, что все-таки, ни то, ни другое. Это просто моя любовь к тебе, папочка… — Нужно срочно застирать, иначе потом не отстирается. Оно красивое, жалко. — Я огорченно разглядываю свое испорченное платье. Одно из моих любимых, оно подарено тобой. Любовь к шмоткам — одна из тех вещей, что роднит нас с тобой еще больше, даже больше, чем с моей матерью-манекенщицей. Ты необычный отец, и не только потому, что знаменитый музыкант — ты знаешь все о стилях, крое, дизайнерах, высокой моде, и даже часто берешь меня с собой и Сариной на модные показы. Ты обожаешь наряжать меня — свою куколку, и мы вместе опустошаем дорогие магазины. Я даже знаю теперь, кем я стану после школы, раз твоих музыкальных способностей мне не досталось. Пожалуй, я была не совсем права, когда обвиняла тебя в неразговорчивости — иногда в беседах о шмотках проскальзывают твои счастливые воспоминания о вашем с Фредди магазинчике на Кенсингтонском рынке. Ты светишься, когда рассказываешь об этом периоде. Как знать, может, оттуда твоя страсть — ты просто преследуешь какие-то те самые воспоминая о. Я знаю, что не могу заходить за эти границы (единственные из тех, что ты ставил четко и старательно), расспрашивать, но, может быть, когда-нибудь, ты сам… Но на этот раз, ты меня не поддерживаешь: — Какой, блять, застирать, малыш, я куплю тебе тысячу таких платьев! Просто выброси его подальше. — Нервно приказываешь ты, и рывками расстегиваешь, почти рвешь на себе рубашку, стаскиваешь и сминаешь ее в комок, оставшись полуобнаженным и очень красивым для своего возраста. Я разглядываю тебя и твои татуировки во все глаза, будто ни разу не видела, но благоразумно молчу, хотя мне безумно хочется к тебе прикоснуться, не как к отцу, прости, как к любовнику. Но я ведь тебе обещала. Только один раз. Иначе ты отправишь меня жить с матерью. Ты серьезен сейчас и вполне можешь выполнить свою угрозу. А я хочу жить здесь, с тобой, в твоем, нашем доме. Словно нашкодившие дети (кажется, это так и есть), мы прокрадываемся в спящий дом, и ты заговорщическим шепотом и поцелуем в висок отправляешь меня в душ. Я долго сижу на дне ванной, обняв колени и бездумно смотрю на потоки воды. Потоки ее стекают по телу, надежно смывая следы моей девственности и оставляя новую меня. Твою меня. Я чувствую, как немного саднит между ног, и, вместе с тем, меня наполняет какая-то спокойная гордость. Ты тихонько заходишь ко мне, проверить, как я. Тихо, но без стука. Правильно, ни к чему. Ты чистый, ароматный, облаченный в шелковую пижаму цвета индиго. Пахнешь моим личным уютом. Я улыбаюсь тебе и любуюсь своим красивым папочкой. — Детка. — грустно тянешь ты, скользя по моим плечам пенной губкой. Я, как в детстве, поднимаю руки, подставляю спину. Мокрые волосы водопадом занавесили мне лицо, так что ничего не вижу, но я отлично помню. — Мойся шейка, мойся носик, мойтесь лапки, мойся хвостик. — Я слышу это сквозь шум воды, или, может, только в моей голове ты бормочешь стишок, с которым купал меня в детстве. Каждый раз его вспоминаю, когда принимаю душ или ванну. Ты моешь меня тщательно, и с твоей помощью я выбираюсь из душа. Словно маленькую, ты бережно обтираешь полотенцем и заворачиваешь меня в халат. Тепло и ласка баюкают меня. Я понимаю, насколько устала. Вдруг я вижу тебя, стоящим передо мной на коленях. Ты плачешь, обнимаешь меня за ноги и умоляешь тебя за что-то простить. Слезы сами льются по моим щекам. Я не понимаю, почему. Я тяну тебя за плечи вверх, но сил моих не хватает. Сонная, я еле держусь на ногах и просто соскальзываю вниз на пол. Ты дрожишь. Я глажу твои волосы и каменные плечи, пытаясь успокоить. — Пап, прекрати. — Мое лицо раскисло от слез, но я чувствую себя удивительно уверенной и сильной. Сильнее тебя. Я о тебе позабочусь. — Уложи меня в постель. — Устало, но уверенно прошу я. Это здорово отвлекает тебя от переживаний. Мы выбираемся в спальню, и ты укладываешь меня, сидишь рядом, ласково целуешь (снова по-отцовски), и перед тем, как уйти, протягиваешь мне мизинец. — Секрет, малышка? Я сцепляю его со своим мизинцем, успеваю сказать, как сильно я тебя люблю, и проваливаюсь в слишком сладкий сон для несчастливого подростка. Я упорно счастлива, даже если ты думаешь иначе за нас обоих. На следующий день мы едем мне за новыми платьями, а по пути ты все-таки уговариваешь меня получить права. Привлекаешь меня к себе за плечи, пока твоя левая рука расслабленно лежит на руле, я жмусь к тебе, соглашаюсь и киваю, рисуя пальчиком на груди узоры, которые быстро достигают твоего ремня. Ты напрягаешься, замолкаешь на полуслове, и ерзаешь на сиденье, пытаясь отстраниться, но моя ладошка ложится на пах и сжимает его, уверенная, что папочке это точно должно понравиться. Ты убираешь мои руки, но я упорна, и не даюсь, играюсь пряжкой твоего ремня, с хохотом сражаюсь с твоей рукой, задевая ее острым маникюром, а вот тебе, наоборот, не до смеха. Внимательно и хмуро глядя на дорогу, ты хватаешь меня за пучок волос, собранных на затылке и держишь его в кулаке железной хваткой. Мне больно, я пищу и съеживаюсь, подчинившись, задрав голову назад, и умоляю отпустить со смешливым и сдавленным заверением «я больше так не буду». Но как только ты отпускаешь меня, я тяну вниз ширинку на твоих джинсах, сильнее сжимаю сквозь ткань горячий бугор, и мой рот наполняется слюной. Вылив на мою голову такие ругательства, которых я от тебя никогда не слышала, ты сворачиваешь с оживленной магистрали в ближайший безлюдный переулок и тормозишь, разрешив, наконец, мне до него добраться. Ты все так же больно держишь меня за хвост, управляя моим ртом и покрикивая на меня, когда я случайно задеваю член зубами. Я вновь чувствую себя не дочерью, а твоей обычной, как все они, мимолетной женщиной. Но я ведь буду всегда с тобой, папочка, ты можешь делать со мной все, что захочешь. Эти мысли заставляют меня еще усерднее учиться сосать тебе так, как тебе больше всего нравится, чтобы стать твоей лучшей шлюхой, любовницей, от которой никогда не уходят. Ты кончаешь, заставив меня все проглотить. Снова кажется, что в наказание, но я не чувствую себя наказанной. Оставшийся до торгового центра путь мы преодолеваем в полном молчании. Я распускаю волосы и расчесываюсь, ты мрачно сопишь и совсем не смотришь на меня, даже швырнув на колени бутылочку Evian, когда я вытираю уже сухие губы, и все еще чувствую во рту твой вкус. Заехав на стоянку, ты не даешь мне открыть дверцу и первой выпрыгнуть из машины, оглушительно захлопываешь ее у меня перед носом, хотя ненавидишь, когда я или кто-то из семьи неуважительно обращается с любой из твоих малышек. Я вздрагиваю, а ты холодно бросаешь мне: — Вернемся домой, и я звоню матери, пусть забирает тебя, нахер, подальше от меня. И как жаль, что это не другая планета! Не желаю тебя больше видеть в своем доме! Ты поняла меня? Я испуганно киваю, и робко целую тебя в губы, но получаю в ответ крепкую пощечину и, всхлипнув, в слезах выхожу из машины. Держусь за взрывающуюся от боли щеку, шмыгаю носом, борясь с желанием громко, во весь голос разреветься, ведь слезы душат меня и никак не хотят заканчиваться. Ты никогда так меня не бил. Ты какое-то время молча идешь рядом по оживленной галерее, но потом достаешь из кармана и протягиваешь мне свой платок, примирительно гладишь по волосам и привлекаешь к себе, целуя в висок и тихо говоря: «Ну прости, прости, милая, что ударил тебя, но тебе необходимо прийти в себя. Не будет так, как ты себе напридумывала. Я по-прежнему твой отец и несу за тебя ответственность». Я молча, угрюмо выворачиваюсь из твоих рук и отстраняюсь, хлестнув хвостом по пиджаку. Ненавижу тебя, пап! Ненавижу… и так же сильно люблю. Совместный шопинг нас обоих постепенно успокаивает и поднимает нам настроение. Ты, словно стремясь загладить передо мной вину, покупаешь мне много красивых вещей, кормишь дорогими вкусностями в ресторане (мне нравится представлять, что у нас свидание), и мы не вспоминаем о случившемся до самого вечера. Дома, поручив мне разбирать покупки, ты запираешься в спальне и о чем-то долго беседуешь с мамой по телефону. Я бросаю покупки, потеряв к ним интерес; печальной, поникшей куклой сижу на полу у двери и покорно жду родительского вердикта, вздрагивая от твоих взмывающих вверх интонаций. Но звукоизоляция в спальне слишком хорошая, и я не слышу вашего разговора, как бы не прислушивалась. Внезапно ты открываешь дверь и почти не удивляешься. — Подслушивала? Поднимайся. — Мне собирать вещи, па? Ты долго молчишь и тяжело смотришь на меня, а потом со вздохом привлекаешь к себе за плечи, и недовольно, потерянно произносишь: — К несчастью, ей не до тебя сейчас, все так же мотается по своим показам и съемкам, и вдобавок твой колледж намного ближе к моему дому. Ты остаешься. Мой взгляд светлеет, и я искоса восторженно смотрю на тебя, боясь поверить в свою удачу. Люблю тебя, мам! За то, что не мешаешь мне. Не мешаешь нам. — Думаете, вы, дамочки, все за меня вот так взяли и решили, да? — раздраженно продолжаешь ты, слишком крепко сжав мои плечи. — А вот хер вам! Ты наказана на всю ближайшую неделю, и я еще придумаю, как усложнить тебе жизнь, малышка, и отучить от дурной привычки домогаться к отцу. Будешь драить этот дом вместо нашей экономки. Или еще чего покруче. У твоего папочки все отлично с фантазией. Попомни мои слова. Я счастливо улыбаюсь сквозь стремительно высыхающие слезы, пока ты сердито гладишь меня по волосам и придумываешь все новые способы меня проучить.