Taylor

Роджер Дыханием ты прожигаешь рубашку на моем плече. Горячие щеки, непослушные губы, что бормочут какие-то глупости. Я чувствую их движения сквозь ткань. Я не хочу, я стараюсь не дотрагиваться до тебя. Ты пугаешь меня, детка. Моя, Лили, где же ты? Где-то там, внутри голодной незнакомой мне хищницы, свернулась в теплый розовый клубок, и я вдруг представляю, как тебе страшно. Мои руки начинают рассеянно скользить по гибкой девичьей спине, словно в поисках той маленькой девочки, которая целовала меня по вечерам в щеку пухлыми сонными губами, и которая приносила утром ко мне на кровать свои игрушки, чтобы похмельному папе стало веселей. Я пытаюсь найти свою малышку и, кажется, мне это удается. Я чувствую, как ты вздрагиваешь, там, внутри, под моими ладонями. Каждый судорожный детский вздох — это твой вздох, жалкое подрагивание тонкой спины — это словно твои попытки вырваться наружу. Давай, девочка, выходи. Ты воешь, сдавленно и некрасиво, низким чужим голосом, и мое сердце ухает куда-то вниз от страха. Я пытаюсь отстраниться от тебя, но ты гудишь мне в рубашку и, вцепившись в меня с какой-то животной силой, почти повисаешь всем весом. Когти впиваются в мою спину, мне кажется, рубашка трещит под их нажимом. Моё плечо, в том месте, которое ты выбрала, чтобы спрятать мокрое лицо, простреливает от боли. Ты укусила меня! Чертовски сильно, выжала всю дурь, на которую способны твои челюсти и, если бы не рубашка, пожалуй, откусила бы кусочек моей плоти. От резкой боли я вскрикиваю и, крепко сжав в горсти волосы на твоем затылке, с усилием отрываю от себя. Ты продолжаешь выть этим странным уродливым голосом, а я, вытянув руку и сжимая в кулаке светлые пряди, смотрю на твое розовое поплывшее лицо. — Успокойся. — Мой голос кажется мне каким-то незнакомым, словно кто-то спокойный и уверенный говорит извне. Меня это устраивает. — Приди в себя, принцесса. — Повторяю я с нажимом, но в ответ ты некрасиво кривишь распухший рот и снова издаешь этот чудовищный звук. Прости меня, девочка, я, возможно, не прав и, скорее всего, об этом пожалею, но сейчас я не вижу другого выхода. Я почти выворачиваю твою голову, заставляя повернуться к себе боком, грубо пригибаю тебя чуть ниже, от чего твоя спина выгибается дугой, как у злобной кошки, и, изрядно вложив силы, бью тебя по капризной круглой заднице. Удар вышел звонкий. Моя ладонь горит от прикосновения к твоей плоти. Твой низкий вой сменяется на визг. Это странным образом придает мне сил и ярости, и я продолжаю бить тебя, удерживая за волосы. Удар, еще удар, и визг сменяется плачем, пока еще не тем, который сотворён тобой, дабы терзать мое сердце, а искренним, судорожным и некрасивым. Мне жалко тебя, принцесса, я снова несколько раз бью тебя по ягодице, обтянутой лишь тонким платьем, и плачь твой становится все тише, но какой-то дьявол внутри меня заставляет продолжать, и вот ты затихаешь, твой плачь сменяют тихие всхлипы, ты словно расслабляешься, чуть прогибая тонкую спину. Что ты делаешь? Ты сама подставляешь задницу под короткую серию новых ударов. Засранка. Я разжимаю руку, и ты выпрямляешься передо мной, словно змея, привставшая перед броском, если бы змея могла шмыгать носом. Растрепанная, жалкая, с потекшей тушью и сердитым взглядом — ты красива. Ты выглядишь новой, но, в тоже время, какой-то удивительно моей, той самой маленькой Лили. Мне не хочется думать, что причиной тому послужила порка. — Ты похожа на енота, — почему-то улыбаюсь я, рухнув на холодную скамью беседки, откидывая голову и прикрывая глаза. В моем саду красиво поют сверчки. Я чувствую, как нарастает рядом тепло твоего тела. Ты подходишь ближе и нависаешь сверху. Лили — Ты не бросишь свою бредовую затею, да? — в шелестящем шепоте шевельнулись твои губы. Ты высоко задрал подбородок и не даешься мне. Я чувствую себя маньячкой и шлюхой, но медленно, мазохистски сгораю в этом унизительном падении. — Я такая же упрямая, как и ты, папочка. Вот только я влюблена совсем не в тачку. Ты усмехаешься моей идиотской шутке и бережно промокаешь мои уголки глаз шершавыми пальцами обоих рук. Распустив губы, тычусь, следую за ними и пытаюсь потереться. Тщетно, ты убираешь руки. — Красивая у меня дочь… — вдруг слышу я неожиданный комплимент. Сквозь прикрытые веки я чувствую, как ты внимательно разглядываешь меня. — Но, ей богу, лучше бы в тачку. Я бы тебе ее просто купил. Я получаю от тебя легкий отцовский поцелуй в челку, и ты покидаешь меня, желая, конечно же, выпить и обрести опору. С закрытыми глазами я обнимаю себя и глажу свои плечи руками, пытаясь подольше не отпускать твои прикосновения и твой потрясающий аромат. Именно так пахнет настоящий мужчина, очарованно думаю я. Поддавшись неожиданному импульсу, я опускаюсь на колени и ползу к тебе. Ты безучастно сидишь в кресле, широко расставив ноги, пьешь, глядя куда-то в сторону, и кажется, совсем не обращаешь на меня внимания. Я устраиваюсь у тебя между ног, и моя ладошка поднимается вверх по брючине, по колену, бедру и останавливается опасно близко к тому, что еще не подвергалось нашим странным ночным откровениям, но незримо, осязаемо стояло между нами. Не встретив сопротивления, я заползаю дальше змейкой из кончиков пальцев, а затем кладу на него всю ладонь. Он слишком большой и горячий для спокойного состояния. Ты шумно дышишь и трешь свободной рукой лоб и глаза. Ты хочешь меня, папочка, я знаю… Затаив дыхание, я хватаюсь за твой ремень, но ты обиженно стряхиваешь мои руки и, резко отставив бокал, сам гремишь пряжкой тонкого черного ремня и приспускаешь брюки. Я просто не верю своим глазам. — Когда я была маленькой, я любила таскать у тебя одежду, — зачем-то напоминаю я тебе, съежившись между твоих бедер и почему-то боясь посмотреть на него. Вместо этого я упрямо ищу твой взгляд, а не найдя, довольствуюсь тем, что ниже и тянусь к тебе, чтобы расстегнуть твою рубашку. Довольная, что на этот раз ты не сопротивляется и не отталкиваешь меня, обвожу пальчиком рисунки у тебя на часто вздымающейся груди. — Я представляла, как выхожу в ней на подиум, и ты сидишь на первом ряду, улыбаешься и гордишься мной. — Ты часто засыпала, завернувшись в мои рубашки и пиджаки, и я относил тебя на руках в кроватку. — Продолжаешь ты отстраненно, но тихо и очень тепло, будто мы обмениваемся секретами, но, тем не менее, все так же глядя не на меня, а куда-то в сад. — Они так вкусно пахли тобой! И еще кепи, ремни, банданы… — радостно подхватываю я, услыша твой хрипловатый голос, показавшийся мне волшебной музыкой. Я стаскиваю с твоего напряженно сжатого кулака напульсник и нахально надеваю его на свое запястье. — Мой папочка всегда был самым стильным рокером. Самым лучшим… — Так может, прекратишь это, пока я не перестал им быть? — шепчешь ты вкрадчиво и горестно одновременно, и, наконец, обращаешь на меня внимание, зарываясь пальцами в мои длинные локоны и массируя кожу головы, так приятно, что хочется замурлыкать, как кошечка, что я и делаю, улыбаясь и прикрывая глаза. Ты берешь мое лицо в свои большие горячие ладони и, приподняв, заставляешь посмотреть в твои сильно встревоженные, нахмуренные глаза, строго ожидая ответ. Ты правда считаешь, па, что я способна отказаться? Даже сейчас, когда… — Нет. — Одними губами произношу я и, вытянув их трубочкой, уверенно опускаю взгляд на твой член, шутливо бормоча в него то, что давно просилось сорваться с моих губ. — Глупышка… что ты несешь, глупая девчонка? — ты пораженно качаешь головой, кажется, навсегда разочаровавшись в моем интеллекте. Мне без разницы, па, просто позволь мне его коснуться… — Тебе будет со мной хорошо, я научусь доставлять тебе удовольствие, — убежденно шепчу я, и осторожно слизываю прозрачную солоноватую каплю с влажной скользкой головки, в последний момент удерживаясь от лишней для тебя информации о своем приобретенном опыте с несколькими друзьями, пьяно и страстно желая разболтать тебе, чтобы ты не сомневался в моих способностях. Но именно сейчас никак нельзя тебя злить. — Это почти как чупа-чупс. Совсем не сложно. Я улыбаюсь тебе, умилительно сдвинув вместе бровки и высунув язычок, надеясь тебя смягчить своими забавным сравнением и гримасами, но ты с явным раздражением, молча выдыхаешь в ответ на мое игривое настроение, и отпускаешь мое лицо на свободу. Па, ну помоги мне, мне сейчас так нужна твоя помощь, нужно твое присутствие здесь, со мной… Но, кажется, ты совсем не хочешь мне помогать и направлять, когда я беру в рот твой член и неумело, неуклюже посасываю, заглатывая до половины. Твои пальцы с силой сжимают плетеные подлокотники, а глаза зажмурены, ты никак не хочешь посмотреть на то, как я это делаю с тобой. Но твои приоткрытые губы и шумное дыхание, срывающееся на тихие стоны, указывают на то, что пока я все делаю правильно. — Папочка, тебе нравится? — Нет, Лили! — внезапно, подобравшись в кресле, ты громко обрываешь меня, так что я вжимаю голову в плечи и испуганно оглядываюсь на наш особняк. — Не называй меня так! Ты слышишь? — Папа, — тут же серьезно и торжественно исправляюсь я, — тебе нравится? — Твою мать, ты совсем не соображаешь? Это ужасно! — все-таки разозлившись, почти кричишь ты на меня. — Роджер, называй меня Роджер! Тебе понятно? — Роджер, — послушно опускаю я глаза, боясь лишним, не верным словом или действием взбесить тебя еще больше. Лучше будет, если я вообще буду держать рот на замке, решаю я, вновь принимаясь ласкать твой член. Но надолго меня не хватает, и я поднимаю на тебя лукавый взгляд. — Ты тоже можешь звать меня по-другому, Роджер, чужим именем. Скажем, как тебе имя Лиззи? Если бы взглядом можно было ударить, я бы уже щеголяла горящими от твоих пощечин щеками. Я поспешно утыкаюсь обратно в твой член, борясь со страхом перед тобой и желанием расхохотаться. Роджер Роджер, я для тебя Роджер. Это всего лишь попытка защититься. Неудачная. Мыслей почти нет, я так плохо соображаю сейчас, но пытаюсь выкарабкаться. Мне кажется важным не отдаться тебе, твоему рту и рукам, что выкачивают из меня совесть и разум. Мне почему-то необходимо удержаться на поверхности, не утонуть. Стоит мне податься навстречу, дотронутся до тебя, застонать в голос, и я пропал. «Тебе не спастись», — говорит твой неумелый юркий язычок. «Ты принадлежишь нам», — шепчут хрупкие бледные плечи. «Тебе конец», — заявляет твой белокурый затылочек, который начинает ритмично двигаться, и я пытаюсь закрыть глаза и убежать внутри себя, но вместо этого пялюсь, как заколдованный, на твое крохотное розовое ушко, которое показалось из копны растрепанных волос. Рука тянется сама, вперед разума, и я завожу шелковистую прядь за твое ухо. Такой нелепый и ненужный сейчас отеческий жест, который открывает вид на старательные пухлые щечки. С невозможным чавкающим звуком ты отрываешься от папиного члена, и смотришь на меня. На лице твоем играет идиотская, но самая прекрасная улыбка на свете. Улыбка моей принцессы. Я улыбаюсь в ответ. Ты тянешь ко мне раскрасневшееся лицо и целуешь в губы. Коротко и целомудренно, так ты обычно целуешь меня на ночь, моя малышка, с одним лишь отличием — твой припухший рот имеет солоноватый белковый привкус. Сейчас кажется, будто ты выстрелила мне в рот. Не нужно так, принцесса, сейчас папе больно видеть в тебе своего ребенка. Я осторожно притягиваю к себе твою глупую голову и дарю полновесный взрослый поцелуй. Ты радуешься, словно подарку на рождество, я чувствую, как твое тело почти вибрирует в моих руках, пока ты снова пробуешь только теперь с полным карт-бланшем на развлечения. Я пытаюсь вести, но ты, как бешеный зверек, срываешься и начинаешь беспорядочно вылизывать мой рот и лицо. Я глажу твою спину и плечи, мои руки скользят под платье, и я задираю его подол. Ты кошкой вылизываешь мою шею, а я смотрю через твое плечо на совершенно голый девичий зад. Даже в полумраке ночной беседки я вижу, как хорошо поработал рукой. Твоя правая ягодица яркого конфетно-розового цвета. Я с жалостью провожу по горящей атласной коже, а затем впиваюсь в нее пальцами, прижимая тебя к себе. Я проиграл. Ты, улыбаясь совершенно счастливо, сползаешь вниз, принимаясь за мой член с еще большим энтузиазмом. Я, на время утратив волю, но не утратив себе отца, превращаюсь в омерзительную заботливую химеру, которая поглаживает затылок и плечи дочери, чтобы она расслабилась, и аккуратно придерживает ретивую голову, в тоже время обхватывая свой член повыше основания, чтобы дитя её, боже сохрани, не подавилось. Я кончаю с криком инопланетного уродца, которого казнят путем разрезания пополам. Собственный мерзкий звенящий крик исходящий из моих нескольких глоток так и стоит у меня в ушах, хотя в последствии ты говорила, что я, кончая, не издал ни звука. Лили — Я устал, девочка моя, — кончив и чуть отдышавшись, с жалобной страстью шепчешь ты, и рывком поднимаешь меня на ноги, встряхиваешь, схватив за руки и больно прижав их к бокам. — Я устал. Ты прешь, как танк. Ты в тысячу раз хуже. Мой маленький, несносный, персональный дьявол! Я люблю тебя больше жизни и страшно боюсь за тебя, за нас. Ты получишь то, что хочешь. Ты всегда получаешь все, моя маленькая избалованная принцесса. Моя вина в том, что позволял тебе слишком многое. Если бы я знал… лишь один раз… один. И забудем об этом. Слышишь? Забудем! Не проси меня снова пройти через это. Никогда! Или я отправлю тебя жить к матери. Ты поняла меня? Мое лицо капризно кривится, как всегда, когда ты меня отчитываешь, но сейчас ты слишком серьезен, чтобы спорить, и не потерпишь возражений. Ты встряхиваешь меня еще резче и больнее, и я издаю тонкий писк, словно резиновая уточка, которую крепко сжали. И тут я кое-что осознаю… и еле удерживаюсь от победной улыбки (эта легкомысленная реакция тебе бы сейчас точно не понравилась). Я добилась своего! Я добилась тебя, папочка. Теперь ты мой, только мой, и я не стану капризничать или спорить. Я не стану делать ничего такого, что бы тебя разозлило. Поэтому для тебя сейчас я совершенно спокойна, хотя внутри меня безостановочно и оглушительно взрываются красочные фейерверки. Тебе же я утвердительно и серьезно киваю. А потом, получив свободу от твоего захвата, решительно забираюсь на тебя сверху, упираюсь руками в твои сильные плечи и рассматриваю твое мрачное и, кажется, немного несчастное лицо. Мое же лицо категорически спокойно. Я победила.