от мысленного волка звероуловлен буду

А люди любят. Любят эту ломкость пальцев, которые ты выкручиваешь, и когда на полную — это мой любимый звук. Любят разрезанный колкой улыбкой рот, обагренный смородиной, когда мы собираем ее в лесу, проходя мимо старых домов деревни. Любят даже худобу болезненную, впихивают в твои ладони сердобольные бабули пирожки по дороге обратно, а мне она — ударом по самому нутру: вижу в ней что-то мистическое и жуткое, неправильное и прекрасное донельзя. Истинно светлый в пугающей окаёмке (клетке?) внешности мальчик, заставляющий меня нервно покоситься на белую высокую церковь, затерянную в зелени, тебя туда приглашая одним лишь взглядом. Чтобы проверить даже самое странное, всплывшее в моей голове, хоть мои глаза наверняка горят злым пламенем. Некрасивый и ломкий мальчик, который добивается всего, словно играя. Одно я запомнила с нашей первой встречи — твои губы, обветренные и царапающие мои в каком-то слишком неподходяще милом поцелуе, они обижают меня и морально душат: почему-то надеялась, у тебя будут острые зубы, ты окажешься монстром и унесёшь меня под кровать. Или на кровать. Но я остаюсь с глуповатой робостью в своих и твоих расширившихся зрачках, хоть в окантовках болотных зеленых вижу детскую азартность, честность. Твой крючковатый нос трется о мою щеку, а я провожу кончиками пальцев по черным волосам, и искренности в твоих действиях больше, чем в моих. Ты показался слишком милым. Я бы сказала, что ты — клише; да только ты никогда не старался, ни для себя, ни для кого-либо, и даже мысль о подражании кому-то, чему-то, выразилась бы на твоем лице слишком явно — в напряженных бровях, натянутой линии губ и даже потряхивании пальцев. Нет, ты другой, совсем другой. И если я вижу в тебе что-то чарующе дьявольское, это только моя беда. Я ж тебя в храм заводила, помнишь? Высокие своды и полумрак тебе подходят. Отстранившись, словно подглядывая, я наблюдаю, пытаюсь выискать каждую малейшую эмоцию в лёгком движении плеч, в касании перстов, в профиле и взгляде. Заворожено смотришь на огонь свечи, как мой совсем маленький двоюродной брат. Завороженно, заколдованно любуюсь отсветом лампады из красного стекла на твоем бледном вытянутом лице: кажется — пожар из холодного, рубинового цвета, и языки пламени касаются тебя и меня. Покачиваю головой, стараясь из нее выбросить, — рисую образ, рисую, делаю из тебя не человека, а какое-то ведьмовское искусство. Что, конечно же, неправильно — кротко улыбаюсь своим собственным мыслям, наматывая кончик узорчатого платка, и мои мысли не дают мне дождаться причастия, что тоже неправильно, — я глумливо засовываю в свой карман джинсов презервативы, готовясь к следующей встрече. Надо покончить с этой глупостью. Отрезать от себя. Я из него выверну все жилы — он сбежит от меня, почувствовав, как моя манипуляция касается каждого его действия. Почувствует в моих взглядах, движениях и касаниях, словах и улыбках, как я его перекраиваю, продержится недолго. Он не уходит, ласково растянувшись на старом пледе, разрушив все мои планы. Средняя полоса России ему подходит, он сам — береза, слишком белый и вытянутый, а голос шелестящий и родной какой-то, почти сливается с совершенно белой комнатой моей, совершенно безжизненной, а старый матрац, увы, от бывших хозяев, с накинутой белой простыней, которая сливается с тобой, создает такой прелестный скрип, что становится заискивающе тепло, трепетно так, что провести бы по сбившимся, отросшим смолью волосам, по носу и впалым щекам, растянуть губы, поискать клыки. Смешливо провести другой рукой по костям, выпячивающим, бедренным, а так же ребрам — о, ребра! — внешней стороной руки и совсем-совсем легонько, чтобы чувствовалось где-то на окончаниях нервов, — короткий вздох. По животу, трепетно по дорожке волос провести и зарыться ниже, а глаза болотные, темные, да еще и этот рот, слегка приоткрытый, приподнятые брови, острая улыбка, едва заметная, — все эти малейшие изменения сводят с ума, но глаза — отрезвляют, так в душу смотрят, что становится дурно. Дурно, что выворачивает наизнанку, и, наверное, происходит самое страшное — хочется быть самой собой, распустив волосы и звонко поцеловав в губы. Хочется быть с тобой честной. Возможно, постараться перестать размышлять и положиться на святую непредвзятость, которой я так и не овладела, постоянно пытаясь замечать и делать выводы. Но как-то же люди любят. Люди любят. Люди не любят глаза твои, но любят ту наивность обманчивую, что в них можно увидеть, раскрытую в простых словах твоих, рифмах и касаниях натянутых струн — гитары моей души? — я же люблю их за ту мою подтвержденно невыдуманную тьму, что настигает тебя в такие редкие моменты, как полгода назад. Когда я беру верх, когда вынуждаю играть по моим правилам, когда ты озлоблен настолько, что хочешь меня обидеть. Почти по-мальчишечьи потом извиняясь, конечно, но — о, я стерегу это воспоминание, каждый день проверяю, на первом ли месте оно у меня, особенно когда тебя рядом нет: твоя рука вокруг моего горла. Тонкая, костистая лапа — смешок из моего горла вырывается с хрипом, темнота твоих глаз завораживает: боже, я больна, мы все немного больны, уберегите остальных и спрячьте меня от народа; расширяющиеся зрачки, тонкая линия губ, и самое смешное — тот самый колючий, острый, болезненный укус, который, наверное, и не назвать поцелуем, — истинное, истинное, истинное соответствие всем моим требованиям, тому воспетому мной образу — так приятно, что даже обидно, что так быстро все происходит, как эта хрупкая маска скромности трескается под моими пальцами, и, возможно, его же руками я задушу это самоощущение, самоопределение маленького, потерянного мальчика, которое я сейчас так ласково и удачно в нем сломала. Это так смешно и грустно, что меня колотит дрожь, но взгляд — даже не стыдно — нужный. Идеально подходящий, до сильнейшего нервного хохота. Стоящий скандала, обид, сорванного голоса и нового тонального крема, которым приятно будет замазать следы. Потом симфония костей, где в каждую я пытаюсь вцепиться твердыми пальцами, болезненно надавливаю на шею и совсем не осторожно касаюсь, где мне захочется, слушая острые углы в его интонациях, дыхании, учащенном сердцебиении. Его шея отлично сочетается с фиолетовыми отметинами, мои бедра с его длинными пальцами, и каждая фраза, пролетевшая в голове, — все более откровенно безвкусная, искренняя и соблазнительная, заставляет меня улыбаться, чувствовать острое чувство удовлетворения, боясь выдать, насколько же это прекрасно. Само осознание: «Ты такой же как я». Зеленые глаза смотрят строго, обиженно и безумно, когда подаюсь вперед, кусая губы. Не думаю, что он ожидал покорности, но его ведет, когда я ослабеваю в его руках. Когда руками сильнее сдавливает шею, ожесточенно что-то прошептав, смысл уходит от меня и откровенно не важен, ведь он делает это не сводя этих глаз, темных, и нечеловеческих, и пугающих, — он добивается нужного. Оседаю, проваливаюсь куда-то в темноту, а когда он целует, я даже не против никогда из нее не выходить. Люди любят, когда женщина — слабая, мирная, тихая, но он меня любит такой. И не важно, сколько его внутренних мальчиков я убила. — А был ли мальчик? — закуриваю, смеясь после всего этого, и пламя от сигареты вижу в твоих темных зрачках; в голове священные тексты, вечерние пения, которые слышны словно неподалёку, или даже в воздухе, и «от мысленного волка звероуловлен буду» уже не кажется обещанием защиты. Скорее предупреждением. — Ты — мой мысленный волк, — вырывается из его острого рта, немного испуганно и невинно, что впалые щеки, длинные пальцы, руки, тонкие ломкие кости, которые могут привести меня в нужное мне болезненное чувство, даже глаза, кажется, лгут мне день за днем, уже целый год, ведь не может так быть — за клеткой пугающей внешности скрывается чистая, искренняя, мягкая составляющая, которую я так ласково пытаюсь сделать глиной. Пытаться подводить его под собственные желания, провоцировать, так чтобы вызвать то, что кажется мне так ему подходящим. — Мой мысленный волк, скрывающийся за спокойствием, беспристрастностью, ласковостью своих милых черт, — на выдохе, в пустоту комнаты, и я даже не знаю, продолжаешь ли это ты мои мысли, раз перенял мой слог, дьявольский мальчик, или я так прекрасно завершила свои муки совести, пока провожу пальцами по его лицу, наблюдая тяжелый, темный взгляд. От сигареты свет, как от лампады, слишком ярко отражается в твоих глазах. Мой мысленный волк — любить тьму и тянуться к свету. Мой ласковый мальчик, я тебя никогда не отпущу. И сигарета потушена. Возможно, люди чувствуют людей лучше, чем я. Люди любят, и тебя я тоже люблю.