от мысленного волка звероуловлен буду

Взрослеет. Мой мальчик взрослеет. Я чувствую это в глазах его. Смотрит словно уже без трепета. Словно остывает. Почему это так мучительно — осознавать потерю первого, яркого интереса к тебе? Немного озлоблено впиваться в его руку ногтями — услышать сиплое «ауч», почувствовать удовлетворенность и резко, почти обескураживающее — пустоту под пальцами. Разжал ладонь. Отпустил. Длинноватые волосы отрезает, собирает вещи, едет в Москву. Забирает гитару, оставляет кота. Смотри-смотри, эти ягоды волчьи. Хотелось бы наесться, но это смешно, наивно и глупо — верить, что сказки верны, а опасения стоят того. И пусть гнетущее «здесь небезопасно» бьется пульсом, набатом, лейтмотивом, когда его рядом нет. Читать девяностый псалом — успокаиваться? Читать девяностый псалом и грустить. А потом найти письмо. И даже воспользоваться услугами такси. Прихватить кота и чуток варенья, да сумку с деньгами, документами, его портретами, кусочком хвои и фотоаппаратом. Где они — в зелени: она в голубом эмалевом сарафане, он в пожёванной красной майке, и уже там чувствуется холод. Странный и страшный. Глупо. С самого начало было таковым — как ни анатомируй это чувство, которое вырастила в нем. Вообще-то это я должна была его мучить. А он вырывает из меня желание жить. Как когда-то совсем другой человек. Здесь небезопасно. Здесь. Небезопасно. Здесь… Город вырывает из темнеющей зелени распростертыми объятьями, и мой мальчик взрослеет — последний год в забытьи — в наших отношениях — отразился на нем особенно сильно. Наверное, даже говорить теперь не надо — чувствовать его кончики пальцев на плечах слишком абстрактно успокаивающе, тем более на этих жутких похоронах. Он держится отстраненно — он и не знал его — но чувствую разлитую горечь во взгляде. Может и на меня. Я даже не знаю, как он согласился пойти со мной. В голове все смешалось: желание разбираться убежало с криками о помощи, а едкие, четкие воспоминания бьют камнем по голове. — Поторапливайся. Чуть выше. Ласковей. И поворот. Отдающий приказы голос. Помню его стройность, мягкие движения и этот жесткий голос. Строгость во всем — острые ногти бьют по крышке фортепиано, а пируэт не дается — болезненно ощущаю это гадкое чувство томления на душе — вот, вот, еще немного, и я свалюсь. Под этим серым взглядом, пронизывающим насквозь. Да когда уже. Но пируэт — кривенький, слишком резкий — но выходит, и осознать свою удачу трудно. Взгляд его снизу вверх. Холодный пот. Руки в волосы, чуть приподняв голову — любуюсь коротко, чтоб не заметил никто и я сама себе не призналась — как чуть поигрывает кадык, хоть он лишь вздохнул тяжко. Не человек — а струна натянутая. И ножницы тоже — подглядывать за его изматывающими тренировками мучительно, хоть какое мне должно быть дело, — прокручивается в голове, пока звучный голос вахтера не задает вопрос. «Да скоро, скоро», — говорю куда-то мимо, не знаю, сколько еще задержится Леонид Владимирович. Наверное, все-таки надолго — и передо мной, перед глазами надолго — как остро ощущается энергетика его танца. Как обтянуты бедра, плечи, спина тренировочным костюмом, как выпирающие кости и поигрывающие мышцы делают его сказочным, хоть в голове все это как будто не складывается — лишь замерла, приоткрыв дверь. Я — десять минут назад — перепугана собственными мыслями. Современная я — касаюсь гроба с каким-то глупым желанием передать тепло кончиками пальцев, надавливая на лаковую крышку. Дело в том, что то — глупое, наверняка озлобленно хищное, но восхищенное чувство к такому же хищнику, как я, — вот четкое описание испытанного три года назад. Рука на талии, ведет в партии — мягко покачиваюсь, пытаясь показать сопротивление, и вырываюсь из объятий. Принц Дерек — не его роль, слишком выхолощены и правильны движения, слишком холодны прикосновения, но след, как стоит только ему руку отвести, словно наливается горящей болью: хочется потянуть за новым холодным прикосновением. Нет, порывистый мальчишка принц не он. Колдун, держащий в болезненной зависимости Одетту, — четко читается в его словах, глазах, движениях и коротких мазках словно кисти по холсту — поправляет мои движения. Останавливает их, охлаждает слишком нервные движения плеч, и, задержав дыхание, смотрю на него. Со всей излюбленной ненавистью. Не достанешься мне, — речь разливается, вырываясь злостью. Как боль в мышцах после очередного изматывающего понедельника, когда партию презентую мастеру. И все повторяется вновь. Дело в том, что, когда покидает излюбленный мальчик, боль горькая и долгая, тихая и вполне смиримая. Но когда хоронишь кого-то отвергнутого самой собой, когда-то не дав шанс ни себе, ни ему, осознаешь болезненно, что могло бы быть, — цепляюсь тонкими пальцами, бьющую меня дрожь успокаиваю в твоем плече, и звуки лебединого озера играют то ли в моей голове, то ли в помещении. Злобно это, злобно — не отпускать человека на тот свет. Злобно держать его в голове, просматривая ленту новостей, проходя в супермаркете, выезжая с окраины города на побитой маршрутке. Злобно царапать свои руки, нервы, почему-то вообразив, что могло бы все случиться, — если б тогда. Тогда. Это иллюзорное тогда. — Здесь небезопасно. — Притянув за плащ, целую поздно вечером, забирая его слова себе, в себя, пока тот не опомнился. Горько отступаю испуганно. Хочу сбежать. — Здесь небезопасно, — шепчешь еще раз, поводя обыденным жестом пальцами в перчатке по губам, облако пара от неловкости сбежать пытается — время остановилось, поставив меня в комнату с прозрачными стенами, не давая сбежать. Все кажется близким и холодным, даже его губы: болезненно смотрю на него, глядя на странное выражение его лица. Не могу опомниться, когда хватает мою руку. Холод, сквозь перчатки. А может, они просто еще не могут согреть мои голые пальцы. И тянет сердце, когда его голос выдает «идем». Идем. Четко, коротко, и холодный морозный ветер бьет по щекам, подчеркивая, в чьей я теперь власти. Здесь небезопасно. Здесь. С тех пор он становится строже, злее, почти не касается и не поправляет. Слова — горьки и словно черствые, вырываются из его красивых губ, которые в тот пятничный вечер казались чём-то невообразимо манящим. Понедельник, пуанты и кровь от излишних тренировок — что я для тебя значу? Во взгляде наливается горечь, готовая меня затопить. Тренируюсь не просто каждый день, а каждый час. Крошатся ногти, пуанты в кровь. Я так хотела б касаться тебя — смерть. В твоих глазах смерть. И с тем поцелуем меня похоронил. Тепло ладони не проходит сквозь дубовое покрытие гроба; плечо моего — моего или когда-то моего — мальчика теплое, теплое, теплое. Звон. Звон. Открывают окно, звенящее старыми стеклами, и первый осенний холодный ветер обжигает душу. Отпускаю гроб, отпускаю плечо. Отхожу потихоньку, шепчу себе же — боже. Может, я все неправильно делаю? Сопоставлять этих двоих как-то странно хорошо выходит. Высокие, тонкие, странные, только в одном выбитая судьбой черствость и непреклонность, уверенность в собственной правоте и собственном пути, а мой — или когда-то мой? Ведь и первый был моим — был испуганный ребенком. Которого надо было лишь направлять, подталкивать к нужному, и его глаза — казалось бы, умные, словно смотрят куда-то дальше и выше меня, давая полную свободу. Ощущение, что я им управляю, что имею над ним власть. А может, и правда имела? И ослабила хватку? Прятаться от мира в маленькой деревушке труднее, чем выбивать себе место под солнцем. Мучение совестью — как же пафосно, милый, как же пафосно. Что могло быть в этом большом городе? Что могло быть важнее меня, нашего тихого счастья? Нормальность. Заглотившее тебя чувство нормальности, «так не живут, нужно двигаться дальше, идем». Идем. Эта нормальность мне не наскучила, она меня выела, выплюнула из этого прелестного мирка забот и волнений, мыслей о тикающих часах и осуждении окружающих. Нормальность и безопасность — худшие вещи, и в тебе-то я их не находила. А они просто были зарыты поглубже. Так же как и с ним — чей голос я уже не услышу; и даже ничего не болит внутри, и лишь эти горькие, сказанные сквозь зубы строки: «Отношения между учителем и ученицей — это ненормально. И небезопасно для тебя и меня». Такое простое, формальное, разъяснительное — ребенку словно. Но я не ребенок, и чувствую в них гадкое и опустошающее, царапающее изнутри — ты лишь забава, а мои заслуги — вечные, мое окружение — вечное, важное, а твои мелкие чувства, заставляющее улыбнуться, задохнуться от ощущения собственной важности, — ненормальны. Опасны. Ягоды волчьи. И я с ним согласилась, прикусив губу, озлобленно заглядывая ему в глаза: знала исход всего этого и мысленно ощущала это еще в ту самую холодную пятницу, прижимаясь к нему всем телом, и даже не боялась признаться себе, что чувствую к нему и правда что-то больше колющего, пронизывающего возбуждсхищения, и потом глазами, губами, сжатыми пальцами, шепчу вымученное и злое: «Ты прав». И совсем тихо, скорее ласково, знакомые откуда-то строки: «Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг». Но ты ушел тогда. Едка дослушав окончания фразы первой; а я стояла, стояла и ненавидела. И из балета ушла. И искренность мальчика казалась старой сказкой, вписывающейся в места атмосферу, а черты — такие близкие, тонкие и сухие, и даже, наверное, изгиб губ — виделся напоминающим те губы. И холод, холод, холод из этого открытого окна, от глаз обоих моих возлюбленных, — горький корёжащий смех. И мои холодные пальцы прикасаются к моей щеке, давая такое знакомое, ласковое ощущение, — я б не любила ни одного из них, не будь я такой же.