от мысленного волка звероуловлен буду

Мне тебя мало. С каждой минутой, неловким движением, взглядом этих каре-зеленых-невообразимых-странных глаз. Ты — моя эстетика. Невообразимо злая, измученная эстетика, которую хочется улавливать; я себе не хозяйка — твое присутствие выходит кожей, потом изнеженной поволокой в глазах, проявляется в том, как ты замираешь. Замираешь, глядя на замершую меня. И острая улыбка на наших губах превращается во что-то темное, общее и дурное, и очередной черный угол — определенно пятый — в комнате — концертном зале — клубе — «потерянный рай» Милтона, и кто Сатана? Провожу по животу больно, больно царапает кожу холодная стена, в отместку тебя больно царапаю и зло шепчу, шепчу, шепчем назло друг другу — я, нет я, я. Я! Твоя рыжая рубашка, гитара и какие-то заношенные джинсы где-то валяются, а я одета, но долбанным колготкам конец, а юбка ребра сжимает. Смешно. Улыбаемся криво, поглядывают люди косо, заглянувшие не в ту комнату воскресного квартирника, а мы стоим, сцепившиеся, разнеженные, острые, хрупкие, разгоряченные, и холод, несущийся из старого окна, и добивающий меня поблескивающий пот на шее твоей — все это подводит лишь к одному. Мне тебя мало. Ты все тот же, мой дорогой, мягкий мальчик из Коломенской деревни, слегка видоизмененный большим городом, переживший несколько мелких болючих детей депрессии — впрочем, как и я, — пометался по городу, примерил чужой костюм, кожу, а этот вот маленький, никому не нужный квартирник снова нас встретил. Словно невидимая рука (рынка?), словно действие над нами совершается, словно правда что-то нечистое сталкивает нас, не давая тебе воплотить свое «нормально». Не давая воплотить свое «так не живут». Давая мне зеленый свет. С тех похорон прошло месяца три, я мягко отсыпалась в бабушкиной квартире, и сон, сон, сон был весь наполнен вами двумя, и казалось, все мое существование приковано к кровати, ласковое и нежное, режущее изнутри. Хотелось кричать во все горло, выхаркивая ваши имена, застрявшие где-то между ребер, но вы б не пришли — один с того света, другой с Лубянки. Нам бы с тобой посмотреть друг на друга, стиснув зубы, разойтись. Никак не смыкать зубы на плечах друг друга, не пытаться стать уроборосом, не мстить каждым движением, звуком, повторяя давно изведанное, выдолбленное «как тебе хорошо». Как надо. Двое в городе, в городе холодно, холодно в городе, греются в городе. Двое. — На первом концерте секс-пистолс было 15 человек, а у нас всегда. Голос весел, голос мягок, робок и чуть сипит, вызывая мой подавленный смешок. Гитаре завидую, даже ревную — переходы, баре, дребезжание, острота и треск саморучно собранного усилителя, острота ключиц, видимых в вороте, острота скул, острота зубов, поблескивающих при пении, темные спадающие волосы, чуть отросшие. Да, это мой. Мой мальчик. Слова из динамика вылетают, врезаются в вакуум комнаты — люди затихают, люди замирают. Он не идеален — немного задыхаясь, рвет концовку, еще б немного — и петух, а меня разрывает от нежности; что же в тебе замешано, что даже спустя время, какую-то боль, я снова и снова замираю, горестно думаю, не меня ли ты изменил? Я здесь, я здесь, я здесь — колется в горле.

***

Я здесь ненадолго. Вторая встреча в каком-то вшивом парке, как раз когда, приметив тебя, я собралась нелепо сбежать. Поигрались и хватит — бьет в голове, но ты трогаешь мое плечо, и я оборачиваюсь. Почти трогательно улыбаться тебе хочется, но я чувствую привкус крови во рту — так надеялась, не заметишь меня, так надеялась — а теперь вот что делать? Болтаем о жизни. Точнее, коротко и отрывисто, короткими облаками белыми воздуха в холоде, хватаешь мою ладонь холодную и приглашаешь греться. Откажусь ли я? Мне вообще в другую сторону. Теперь и по жизни, теперь и по причине. Но я вывертываюсь из этой ситуации, вывертываюсь, говоря около правду, скрывая синяки под глазами тональником, постоянную сонливость за резким приливом интонаций. Соглашаюсь лишь на нейтральную территорию. Только не к тебе домой.

***

Да, было классно. Заглядывать ему в глаза, что тогда, когда они поблескивали в полумраке импровизированного концертного зала, что когда опять уловила тот самый — наученный мной — взгляд позже, и когда он был совсем близко-близко, и сейчас, когда мы говорим о совершенно не важных вещах с такими томительными интонациями, и, боже, в этом есть что-то мучительное. Определенно в самих глазах. В его глазах. Я же не вписываюсь в твое «нормально». Я не вписываюсь в твои ценности, в твои радости, в твою новую жизнь. Мы играем во взрослых — так будь взрослым: найди кого-то другого для спонтанного секса после концерта; или дело не в этом. Может, дело в том, что я последняя, кто видел того самого, истинного, мальчика? Худого, душой светлого, неправильного, но почему-то всеми любимого, некрасивого, тонкого и счастливого. В моих объятьях. На моем матрасе, в моем доме, среди моих полей и моих лесов, моих церквей и маленьких старых домов. Мой, чертов, мальчик. И ты скучаешь по нему, и теперь тянешься к нему, ко мне, воспринимающей где-то в глубине души тебя только таким. Чистым, как же глупо, ребячествующим, готовым к выкручиванию жил, к следам моей странной тяги над тобой надругаться. Испуганный собственными мыслями вздох как взрыв.

***

В следующий раз видишь меня в церкви. Это даже смешно. Сразу после исповеди, замираю с перстами сложенными, совсем немного, и не доношу до правого плеча. Крестное знамение, разрушенное твоим касанием, казалось бы легким, эфемерным, но приковывающим к земле. Непонятной интонацией, полусмешливой-полусмущенной-полусерьезной: — За кого молишься? Может и за тебя. Невесело заныло где-то в ребрах. — За себя. Тебя. — Последнее вырывается из губ слишком резким толчком — почти тихим, болезненным всхлипом. Рука еще сильнее давит, — наверное, лишь в моей голове, — но он словно ощущает это, коротко убрав ее, спрятав в карманы нелепого большого пальто. Так бы сделал мой мальчик. Но в жизни его ладонь все еще на моем плече, а губы почти у самого уха. «Говорящим в храме посылаются скорби», — небольшая картонка над нашими головами, поставленная на небольшой выступ, словно осуждает. Смешно, кисло-сладко от твоего появления. Блеск от красной лампады в наших глазах. Остро улыбаешься, о, я знаю эту улыбку, делаю шаг назад — как бы снова искупительную не читать за блуд. Это даже звучит смешно, рядом с ним же. — Все настолько плохо? Минутная пауза. Женщина дочитывает своим негромким голосом молитвы ко причастию, поправляет очки и закрывает старенький переплет молебника. — Ты был более богобоязненным в прошлый раз. И уважительным. Зеркалю улыбку и прячу ее в красный платок. — Тот же платок. Любитель красивых фраз, как же просто разбить твою ложь. Но мне интересно к чему это ведет. — Как когда? — Когда мы обожглись… — Лампадным маслом. Я перевернула его, когда прикладывалась к распятью, но резко повернулась взглянуть на тебя. Теперь и мои губы дрогнули в невеселой улыбке. — Я тебе косынку должен. Вообще обожглись. Отношениями обожглись. И пару дней назад тоже: все, что было так хорошо и так странно — опять неловкая встреча, безумно приятная ночь, разговоры обо всем и ни о чем, а через день этот дурацкий фильм Бетторуччи по телику. Причем в моей квартире. Гаррель имеет такой же нос, а я грустно любуюсь, проводя кончиками пальцев по твоему — мысленно, конечно. А что мне оставалось? Воспоминания еще ярки, горьки и чуть-чуть печальны — вот я и стою в храме. Боюсь, теперь всегда так будет. Перебежки от одной нашей встречи к другой — быть частью, совсем небольшой и наверняка лишь увеселительной, твоей новой очаровательной жизни почему-то по-женски обидно. И пора признать: держишь меня здесь, в этом холодном городе, лишь ты. Поэтому и стою в храме. Вырываю тебя из сердца, с кровью, гноем и болезненным ощущением страха перед собой. Отказаться от тебя — придется. Придется. Придется. «…и не исповедаю тебя яко иуда, аки разбойник исповедую тебя…» Голос батюшки отрезвляет. Чаша золотится в лучах утреннего солнца, а атмосфера всеобщего трепета охватывает и почему-то душит. Душит от слез. — Мне не нужно от тебя ничего. Мы — осечка. — Зачем я взглянула в глаза, зачем. — Не можем быть вместе. Так нельзя. Нельзя — громогласным шепотом. Мне б выбежать из храма, выбежать из этого обилия красного, золотистого, смазанных цветов алтаря и твоей одежды, выбежать, чтобы не видеть этого выражения. Как же опасно было. Как же глупо было — и вот с этого короткого «мы» я вцепляюсь в серо-зеленые глаза. Парадоксально светлые, одновременно смутные, беспокойные, болезненные, трепетные, словно непонимающие, и в них так много того самого, истинного, нежного. И эта нежность резко вырывается в том, как твои пальцы сжимаются на моих предплечьях. Словно непонимающе. «Но да будет ми уголь Пресвятаго Твоего Тела, и Честныя Твоея Крове, во освящение и просвещение и здравие смиренней моей души и телу…» Словно мы снова там. В зелени, в комнате, в той старой церквушке, в моей деревне. И все в глазах твоих считывается. «Во умерщвление страстей, в снабдение заповедей Твоих, в приложение Божественныя Твоея благодати, и Твоего Царствия присвоение». Льда корка покрывает их слишком быстро, слишком остро это ощущается, и эта последняя нежность отзеркалилась у меня глубоко внутри, отразилась и разбилась на острые кусочки, впивающиеся где-то глубоко. Это значит одно — я ее больше не увижу Я убила в нем мальчика. Одергивает руки, словно я что-то острое. Что-то режущее, колющее. Словно и в нем что-то разбилось. Боже. Осознание перерезает горло хрипом. Он будет меня ненавидеть. Я чувствую. Вижу это. Как когда-то у меня было. Холод прошибает. Как на похоронах. «Не бо яко презираяй прихожду к Тебе, Христе Боже, но яко дерзая на неизреченную Твою благость; и да не на мнозе удаляяйся общения Твоего, от мысленнаго волка звероуловлен буду». Он стоит еще какое-то время, словно осунувшись, хор поет: «Тело христово примите», а свет сходится не только на чаше. Серебрит волосы, пылинки видны, и странное чувство разливается внутри, странное, странное, странное, правильное и неправильное одновременно, как и все в моей жизни. «Причащается раба божия Елена, во оставление грехов и жизнь вечную, аминь». Кровь, кровь, кровь. Кровь у меня во рту.