Svetlyi drive

- Мне, право, крайне неловко будет еще и стеснять вас, - начал он так неуверенно, и я почувствовала, что это была лишь формальность. Быть может, на языке его времени - совершенно необходимая перед тем, как согласиться. Но я была не настолько искушена в нем, чтобы мастерски ответить что-то уместное в таком случае. - Поверьте, вы очень обяжете меня, если сейчас мы поедем в сторону дома. Боюсь, поиски другого пристанища для вас могут занять немало времени, особенно в такой час, - говорить ему о том, что без паспорта у него вообще не выйдет никуда вписаться, я не рискнула. То ли моя интонация, то ли откровенно усталый вид вызвали на его лице такую тонкую снисходительную улыбку, и я не без трепета заметила, как она почти в точности повторяла контуры той, что светилась у меня в голове. - Поедемте, я готов. Мы шли сквозь здание и поворачивали к пригородным кассам, пробираясь летними вокзальными толпами, смесью малоприятных запахов и звуков. Среди той концентрации повседневности, которая была не лучшей для первого знакомства с городом, но выбирать не приходилось. Я изредка выхватывала взглядом краешки его жестов: как он поднимает брови, морщит нос или расширяет глаза чему-то невиданному прежде. Чувствовала, как суетливо он уворачивается от не слишком учтивых встречных прохожих, невольно прикасаясь ко мне плечом. Он тепло и утвержденно высился рядом, а я замечала за собой странное переутомление – и телесное, и от эмоций: у меня даже щеки устали улыбаться, потому что это было единственным способом справляться с красотой. У меня стучало в висках и моментами слегка даже рябило перед глазами, но я прекрасно понимала, что даже оказавшись в постели после всех событий этого дня, едва ли сразу усну. Это было такое подзабытое обострение всех чувств, которое умеет давать творчество, но теперь пришлось признать, что и жизнь тоже. - Какое удивительно грациозное строение! – вдруг остановившись, произнес он. Пожалуй, гостиница Ленинградская получила свой лучший комплимент, я даже ей позавидовала. Нет, на самом деле меня откровенно восхищало то, как среди самого, как мне казалось, грязного и неуютного места в этом городе, среди пугающих электронных и человеческих возгласов, недоодетых тел и агрессивных запахов, он поднял голову вверх и увидел красоту. Человек классической эпохи. С этой помогающей существовать иерархичностью, которую мы в своем постмодерне уже растеряли. Не забывая о неуместности сейчас слова «гостиница», чтобы не сбить его с правильного пути, я думала, как избежать словосочетания «сталинские высотки». Нет, это был не тот топографический квест, к которому меня готовила жизнь. - Да, оно - часть ансамбля этой площади, которая носит имя Трех вокзалов. Также у этого здания есть еще …шесть близнецов, которые вы сможете увидеть в ближайшие дни, - я ужасно была довольна своей путеводительной репликой, особенно тем, что сказала вы, а не мы. Наконец, мы миновали турникеты и вышли на перрон. - Снова железная дорога? – удивился он, оглядевшись по сторонам. - Да, это самый удобный способ добраться ко мне. - Евдокия… как вас по батюшке? – вдруг неловко начал он. - Николаевна, но можно лучше без батюшки, прошу вас. Теперь по отчеству принято обращаться лишь к тем, кто старше, - да, я утрировала, но могла же я позволить себе хоть что-то в свою пользу. Хотя на самом деле в моей голове уже замышлялись другие, более или менее безобидные способы истолкования новой для него реальности. -… Хорошо, будь по-вашему, - почти не улыбнулся он, и голос его звучал озабоченно. - Скажите прямо, мой визит не скомпрометирует вас? - Поверьте, это слово тоже давно устарело, если только речь не идет о паролях в браузере. Нет, я не то хотела сказать – этика сильно изменилась, и общественная оценка значит в ней все меньше. Сейчас вас это может оттолкнуть, но, я надеюсь, мы сможем поговорить спокойно и всерьез, и вы, как гуманист, все оцените. Одним словом, нет, не скомпрометирует ни капли. Не уверена была, что он что-то понял – скорее, я увела его от скользкой темы. На удачу к нам подъехала электричка. Ура, можно будет пятнадцать минут отвлекать его от неудобных вопросов видами из окна. Вагон был счастливо полупустым, мы сели напротив, и пылинки на моих глазах кружились в прорези солнечного луча перед его лицом. А он, по-детски чуть выставив нижнюю губу, любовался через стекло Останкинской башней в каком-то почти благоговейном трепете. Он, кажется, тоже подустал от впечатлений, затекшей шеей опустившись на спинку сиденья. Я не выдержала вида его безумно удавливающего воротничка. - Петр Александрович… ваш воротник, он меня пугает. Вам же явно сейчас душно и неудобно. Уверяю вас, вы не скандализуете ни меня, ни господ кругом, - многозначительно обвела я взглядом пассажиров, большинство из которых были в шортах и майках, - если немного его ослабите. Я могу закрыть глаза, если вам угодно. Это предупреждение исключительно в целях вашей безопасности в вагоне электропоезда, температура воздуха в котором сейчас превышает норму, - как я удачно скосплеила несуществующее объявление, однако. Мне казалось, он как-то законопослушно внимал им, твердящим эти ушисносящие формулировки про «профилактику пожарной безопасности». Его смятенный разум, видимо, не в состоянии сейчас был считывать речевые ошибки, лишь находил в этом бесплотном заботливом голосе какой-то необходимый иерархический покой. - Вы думаете? – нерешительно произнес он, поднимая руку с колена. Я скорее для вида прикрыла глаза ладонью, а сама сквозь пальцы и опущенные ресницы жадно смотрела, как он расстегивает пуговицы. И это было необыкновенно волнующее зрелище. Температура воздуха была сильно выше нормы. «Станция Хорниво, конечная, поезд дальше не идет. Все, я официально становлюсь опасной для этого господина. Как же непросто будет держать себя в руках. Ну а кому сейчас легко, и не такие квесты проходили», - мне пришлось отвлечься от этих не слишком оптимистичных мыслей, потому что нам пора было двигаться к выходу. - Еще одна машина? – беспечный великовозрастный мальчик передо мной познавал удивительный мир общественного транспорта и, к счастью, не догадывался, что происходило со мной по его милости. - Автобус – что-то вроде омнибуса, которые не так давно затеял у вас купец Синебрюхов, - оживилась немного я. Набежала спасительная тучка, микрорайонная жизнь приятно обволакивала зеленью после жаркой открытой площади, становилось почти прохладно, и это походило на настоящее счастье. – Вам приходилось пользоваться таким? - Нет, как-то не было повода. Моя жизнь вся устроена кругом университета, а летом на Лесном, куда, я слышал, даже ходят какие-то новые машины, но мне привычнее на своих. - Понимаю, вот этим ребятам тоже, - кивнула я в сторону стоянки автомобилей, - но нам придется еще немного потерпеть общественную духоту, вы уж простите. Нам повезло, что сегодня выходной, а в иной будничный вечер происходящее на остановке очень похоже на эту карикатуру (я решила найти рисунок из сатирического журнала, который, быть может, попадался ему на глаза: там был изображен омнибус и пытавшаяся набиться в него толпа людей). – За два столетия картина час-пика, по-моему, ничуть не изменилась. Он взял телефон из моих рук и поднес ближе к глазам. - Да, это, кажется, из «Иллюстрации» Неваховича. Как вы сказали, час пик? Это что же, какой-то новый термин в карточной игре? – конечно, он не понял связь картинки с этим определением. - Нет, в карточной игре я совсем ничего не смыслю, но могу предположить, что в ней как раз мало что изменилось. Так называют промежуток в пару часов утром и вечером, когда большая часть населения добирается к месту службы и обратно, и оттого дороги переполнены, и есть риск сильно задержаться. В Онегине вы помните, конечно, чудные строки про утренний барабанный бой и охтенку, но здесь и теперь эти минуты, боюсь, совершенно лишены чего-то поэтического. Уголки губ его чуть дрогнули в улыбке, произошедшей, видимо, от радости слышать что-то по-настоящему близкое. Он протянул мне телефон, неловко держась за самый краешек экрана. Я даже забыла о простом и насущном - коснуться отпечатка его руки, меня будто только теперь накрыло осознание. Человек, которому посвящен Евгений Онегин, души прекрасной, святой исполненной мечты, все вот это, - ехал сейчас со мной в 774-м автобусе. До того я как-то не придавала этому самостоятельного значения, весь его опыт был для меня лишь частью необыкновенно обаятельного облика. Но нужно было признать, что передо мной не просто очень симпатичный мне мужчина, но… живой носитель культуры? Нет, мне решительно это определение не нравилось – меня же всегда безумно раздражало, как во всех источниках о нем пишут «друг Пушкина», «критик пушкинского круга», «корреспондент Гоголя». Мне же, напротив, был интересен и важен именно он сам, а все эти отсылки – лишь постольку поскольку, и как способ проложить между нами необходимый хрупкий мостик, пока единственный. Мы ехали двухполосными, почти дремлющими окраинными улицами среди склоненных липовых крон, только ровный шум мотора населял звуками тишину, и он молчаливо смотрел сквозь отмытое стекло каким-то по-детски завороженным взглядом. Сейчас я при всем желании не могла совпасть в этом с ним, хотя обычно каждый раз разглядывала пролетающие панельки снизу вверх, как произведения искусства, в которых заключена жизнь человека. Но теперь красота будто вся была взята из мира и тепло воплощена рядом, так близко, но при этом совершенно недостижимо. Я немного тревожилась оттого, что он не задает никаких вопросов – помнила его удивительную открытость новому и живое любопытство, с которым он, например, будучи уже за шестьдесят, живя в Париже, ходил всякий день на публичные лекции в Сорбонну. Но стоило понимать разницу и попытаться представить себе его положение – он все еще, кажется, был не вполне успокоен и утвержден среди этого странного и не совсем запланированного путешествия. С другой стороны, я была крайне рада, что он не спрашивает меня о принципах работы автобуса или политическом строе, например. Но больше всего мне хотелось бы не говорить самой, а слушать его – бесконечно и о чем угодно, и я всем сердцем призывала тот момент, когда это станет возможным. - Какой необыкновенный мятный цвет! – не сдержалась я, выхватив взглядом свежевыкрашенную девятиэтажку, блеснувшую солнечной стороной. Но мы пронеслись мимо слишком быстро, он только успел шевельнуть бровями, и мой невольный возглас остался единственной репликой на нашем коротком пути. - Добро пожаловать на район, или как бы сказали у вас… слободку, - не очень уверенно выговорила я, когда мы приземлились у островка остановки. Меня слегка мутило от бензинного духа и всей этой разреженной, все еще не вполне вероятной атмосферы происходящего. Я боялась спросить, как он вообще себя чувствует, дыша московским воздухом, но, видимо, его внутренний дискомфорт пока заставлял забыть о чем-то физическом. Эта попытка понять его уберегала меня от жалости к себе перед его замкнутым и недоверчивым молчанием. Перед нами была перспектива бесконечной, весь район образующей улицы, и кругом, сколько хватало глаз, простиралось панельно-кирпичное царство. Со своей прекрасной симметрией окон и избытком проводов, с выцветшими фасадами и яркими пятнами балконов, наполненных каждый своей устроенной пестротой. - Какое, однако, грандиозное торжество человека над природой. И это в таком удалении от Москвы, - проговорил он. Урбанизация сейчас, кажется, получила один из самых изящных эвфемизмов, но в его лице я не прочитала прямого отторжения к увиденному – на нем все еще стояла какая-то ровно разошедшаяся оторопь. Но мне было безумно приятно, что он сумел увидеть какой-то след красоты в том же, где всякий день замечаю я. - На самом деле, мы все еще в Москве, хоть и почти на самом ее краешке. Город окружен кольцевой дорогой в более чем сотню верст. Представляете, какое на самом деле логичное нарастание кругов произошло со временем: Кремль, Китай-город, Белый город, Земляной Вал, который теперь называется Садовое кольцо, потом Камер-коллежский вал - теперь третье транспортное. Кажется, Грот довольно подробно писал вам о своем путешествии по нему, - проговорилась я и осеклась – это было, пожалуй, чуть больше информации, чем мне следовало обрушивать на него в первый же день. Но мы подходили к дому, и, с другой стороны, занять сейчас чем-то его мысли беспокойной мне показалось очень кстати. - Как, вы и переписку с Гротом читали? – будто даже порозовел он лицом, и в нем проступила какая-то сложноопределимая черта, похожая на радость встречи. - Да, вы же, кажется, сами были не против ее издания. Он только легко кивнул. Мы подошли к подъезду, я стала доставать ключи, а он стоял, запрокинув голову, и, кажется, пытался вместить величину здания, в которое ему предстояло войти. И это был, пожалуй, самый значительный взгляд, который встречала обыкновенная шестнадцатиэтажная свечка, один из трех корпусов, выросших лет десять назад рядом с советской панелькой под тем же номером. Нам открывался маленький лифт, и я могла бы предвкушать лучшие несколько секунд невесомости среди единственно возможной сейчас близости между нами. Но меня беспокоило, как он смирится с существованием в двушке с незнакомой женщиной после его ректорского флигеля в три этажа, где он жил один, и где теперь, наверно, помещалась половина администрации СПБГУ. С другой стороны, мне больше нечего было ему предложить, да и выбор перед ним стоял невеликий. К тому же он, как масштабно мыслящий человек, пожалуй, уже успел составить мнение, что в мире стало… немного более тесновато, чем два века назад, и мог сделать вывод, что пространство для жизни сильно сжалось. Мяуканье кота было слышно еще из-за двери. - Здравствуй, Лев, - вежливо тесня его от порога, проговорила я, - это Петр Александрович, его следует любить и жаловать, - я старалась быть как можно непринужденнее, не оглядываясь на него и будто ища поддержки в пушистом недоумевающем существе, размеренную жизнь которого мы, казалось, тоже слегка нарушили. - Прошу вас. Вы можете пока пройти в столовую, - старалась не унывать и приглашала я, сумев избежать простонародного слова кухня, - а я приготовлю вам комнату. Он кивал и сдержанно благодарил, но, как мне показалось, слегка каменея лицом. Думаю, он уже начал подозревать, что бесконечная анфилада перед ним не откроется. Или, быть может, его смутила картина с полуобнаженной Клеопатрой, обнимающей льва, в полстены прихожей? Или моя не заправленная постель в приоткрытой комнате? Боюсь, количество смущающих факторов вокруг просто превышало возможности этой светлой головы.