Единственная любовь

Джордж, я беременна. Джордж замер, глядя себе под ноги, его молчание уже затягивалось. И тут он поднял на Гермиону глаза, такие ясные и счастливые! Да, такие счастливые! Он смотрел на Гермиону и улыбался. Улыбался той улыбкой, которой раньше улыбались они вдвоём с братом, синхронно, в той далекой, прошлой жизни. Теперь он улыбался один, но улыбка была та же, впервые с тех пор, как не стало Фреда. Джордж открыл было рот, набрав воздух, и, будто, собираясь что-то спросить, но потом передумал и просто обнял Гермиону. Они молчали в объятиях друг друга каждый о своём счастье или грусти, было не разобрать точно. Не разрывая объятий и продолжая смотреть на море через плечо Джорджа, Гермиона вдруг еле слышно сказала: — Если будет мальчик, назовём Фредом, — так тихо, что сквозь ветер едва можно было различить слова. Но Джордж различил. — Будет мальчик, — прошептал Джордж, чуть крепче сжимая объятия. Погода была морозная, но счастливая. Та самая погода, которая пахнет. Есть никакая погода, и ветер никакой, а есть погода, которая пахнет. Когда выходишь на улицу, тянешь носом в себя свежий воздух, и он пахнет. Свежестью после дождя или теплом летнего вечера или морозом и праздником, как было сейчас. На улице было 23 декабря, и пахло наступающим Рождеством. Наступающим, но не для Джорджа с Гермионой. Все праздники казались предательством. Таким несправедливым казалось им торжество жизни против его, Фреда, смерти. «Куда он провалился?! — гневно бормотала Гермиона себе под нос, широкими, насколько это было возможно в ее положении, шагами, измеряя комнату. — И с каких пор у него секреты?! Ничего не сказал! Нет, как же! Сказал! Сказал, что вернётся быстро, а самого нет уже третий час, черт его дери!» Позади бухнула входная дверь. Гермиона вздрогнула от испуга и резко развернулась. На пороге стоял счастливый и раскрасневшийся от мороза Джордж, весь в снегу и с растрёпанными волосами. — Ты, черт возьми, обещал никогда меня не оставлять! Ты клялся в этом, если еще помнишь! Чертов Уизли! А если б я тут родила без тебя?! — Что-то ты драматизируешь, и рожать, пожалуй, еще рановато, — улыбался Джордж, окидывая ее нежным взглядом. Гермиона резко осеклась и потупилась. Он подошёл и обнял ее хмурую, поцеловал в лоб и, погладив уже сильно округлившийся живот, обратился к нему: — Ты слышал, твоя мама, не хочет наряжать елку, представляешь?! Ты только представь, Рождество без ёлки! Ты должен на неё повлиять! И, будто, услышав и поняв его, малыш пихнулся! Да так сильно, что Гермиона отчетливо почувствовала правую долю печени. Она теперь, в принципе, неплохо представляла себе расположение своих внутренних органов, ревизию которых этот маленький колдун в ее животе ежедневно проводил. — Вот видишь, он со мной согласен! — радостно воскликнул Джордж. Гермиона только закатила глаза. — Я так зла на тебя, Фредерик Уизли! — воскликнула она и резко замолчала. Воцарилась тишина. Гермиона поняла, что сказала, и тихо осела на диван, прикрыв рот рукой. Они с минуту смотрели друг на друга, затем Джордж развернулся и молча вышел из дома. — Джордж! — крикнула Гермиона ему вслед, но тот уже ушёл. «Господи, надо же было такое ляпнуть, что он теперь думает… Эта беременность меня доконает, я стала такой рассеянной и глупой, чертовы гормоны…» — бормотала себе под нос Гермиона, пытаясь собрать мысли в кучу и решить, что же теперь предпринять. Но спустя несколько минут в дверях появилось что-то огромное и мохнатое, с чем пыхтя боролся Джордж. Это была ель, огромная настоящая ель! Он втащил ее вместе со снегом и морозным воздухом, оставляя на полу от входа мокрые следы. Джордж принялся мучительно устраивать ее на ковре у камина, казалось, прилагая нечеловеческие усилия, ибо ель была настолько большая, что уперлась макушкой в самый потолок, когда Джорджу все же удалось придать ей вертикальное положение. — Итак, миссис Уизли, — сурово и серьёзно сказал Джордж, выглядя при это, весьма комично. Он был растрепан, весь в снегу и в иголках и то и дело поправлял норовящую свалиться ель. — Мы с Фредди, — он указал пальцем на ее живот, — не принимаем никаких возражений и собираемся праздновать Рождество! И вдруг он мягко улыбнулся, глядя прямо в глаза Гермионе. Она ошарашено смотрела то на Джорджа, то на елку и, в конце концов, разрыдалась. Это было концом. Концом траура по Фреду, вдруг это стало отчетливо ясно. Нужно было оставить его на той стороне и идти жить. Если быть до конца честной, сама бы она очень хотела остаться по ту сторону вместе с Фредом, но выбора у нее не было. Внутри нее росла жизнь, призывая, и ее оставаться ближе к земле. Джордж бросился к жене, заключил ее в кольцо своих необъятных рук. Позади рухнула елка. — Я знаю, знаю милая, — он гладил ее по голове, расцеловывал и кутал в свои объятия. — Я тоже скучаю, и самое ужасное, что время ничего не лечит! Все врут, это чертово время не помогает совсем! И самое ужасное, что чем дальше мы от того страшного дня, тем больше я скучаю по нему, — Джордж замолчал. Он обнимал Гермиону и смотрел куда-то внутрь себя, а потом очень тихо добавил: — Но мы, наверное, больше не можем себе этого позволить. Мы должны жить дальше, как бы банально и страшно это ни звучало, ведь мы должны стать ему опорой… Раньше они не говорили с Джорджем об этом. Не было нужды, они были на одной волне чувств. Вместе скорбя по Фреду, им было уютно в их общем горе. Но общее счастье, заявляющее свои права в виде все больше и больше округлявшегося живота Гермионы, неминуемо подступало ближе, норовя потеснить скорбь. И чем ближе был час появления малыша на свет, тем отчётливее становилось ясно, что оставаться в надежной и уютной скорлупке их общей грусти больше не было возможным. Скоро появится третий, третий, которому было неизвестно их горе. Новая жизнь, вопреки смерти, должна была родиться и жить в радости, и они должны были постараться, ради этого. Они оба это понимали. Так же, как и то, что снова переходя черту от смерти к жизни, они должны были закрыть за собой дверь и… отпустить Фреда. — Понимаешь… — приглушенный голос Гермионы, исходящий из района подмышки Джорджа, прерывался всхлипами. — Я… не могу назвать себя несчастной, но счастливой пока тоже быть не готова, — выныривая и поднимая на Джорджа глаза, сказала Гермиона. Он понимающе кивнул и поцеловал ее в лоб. — Наверно мы будем самыми никчемными родителями на свете… — Джордж стеклянным взглядом смотрел в окно и поглаживал Гермиону по голове. — Но знаешь, думаю… — Ты что, сам ее тащил? Руками? — вдруг перебила его Гермиона, с ужасом заметив исцарапанные руки мужа. — Палочкой пользоваться не учили?! — она опять осеклась, что-то слишком много промахов за один вечер. У Джорджа плохо получалось колдовать после смерти Фреда. И она старалась не акцентировать на этом внимание, надеясь, что со временем все встанет на свои места. Но похоже сегодня ее хваленые ум и самообладание решили взять выходной по случаю рождественских праздников. — Знаешь, я… я сейчас… — всхлипывая и по-детски вытирая кулачком мокрый нос, она встала и, неуклюже управляясь со своим животом, засеменила в сторону лестницы на второй этаж, по дороге бормоча что-то вроде: «и как ты раньше не догадалась, тупая твоя башка». Спустя несколько минут Гермиона вернулась, задумчиво и сосредоточенно теребя что-то в руках. — Попробуй так, — и она вложила в руки мужа палочку Фреда. — Это же… Бог мой, Гермиона! — Джордж нервно вскочил, неотрывно глядя на сокровище в своих руках. — Но… — Джорджа явно подводила артикуляция. — Я… я… я думал палочка погибла вместе с ним… — Нет… Прости меня, Джордж, прости, что не сказала раньше. Я, я честно не знаю, почему не сказала… я просто не подумала… а…а потом забыла…прости меня… — Гермиона отвернулась к окну не в силах прямо смотреть Джорджу в глаза, потому что ей совершенно нечего было сказать в свою защиту. — Палочка — это последнее к чему он прикасался… Джордж все еще нервно теребил палочку в своих руках, пристально рассматривая ее, и молчал. — Палочка — это концентрация внутренней силы, ее проводник. И истинно могущественные волшебники могут колдовать без них. Но, знаешь, когда мы путешествовали последний год с Гарри, он все время рассказывал о своей волшебной палочке, как о живой. Он говорил, будто она действует вне него, сама. Я ему не верила и очень скептически относилась к его теории. Но тогда, в Ракушке, мистер Олливандер подтвердил теорию Гарри. Он рассказал, что те, кто изучает волшебные палочки, давно подтвердили, что в них существует некое скопление сторонней волшебной субстанции, и что на протяжении жизни волшебник и палочка, как бы, приобретают совместный опыт, и иногда даже обмениваются частичками души. Именно поэтому волшебные палочки хоронят вместе с их владельцами, чтобы если такое произошло — не привязывать душу к земле. — Все-таки ты неисправимая всезнайка, Гермиона, — Джордж нежно щелкнул Гермиону по носу. Она так увлеклась рассказом, что не заметила, как Джордж подошёл к ней и обнял, а теперь стоит и, улыбаясь, смотрит на неё. Гермиона провела ладонью по его волосам и щеке и нежно смотрела в его чуть менее, чем у брата, зеленые глаза. Я нашла ее прямо тогда, когда рухнула стена, она отлетела из его рук за секунду до обрушения, я, не помня себя от ужаса и горя, вцепилась в неё. А потом даже не помню, как она там оказалась, но спустя пару дней, я нашла ее в своей одежде. Джордж вдруг резко развернулся и легко и изящно взмахнул палочкой. В комнате почувствовался такой прилив магии, что стало, наверное, на градус теплее. Ёлка взлетела, грациозно приземлилась в чудесным образом, появившийся горшок, и красиво расправив веточки, уютно расположилась рядом с камином. Они сидели в обнимку на диване, вдыхая хвойный аромат. И им было спокойно. Их общее горе создало их дом, который стал их крепостью, а теперь готовился принять новое поколение Уизли. POV Гермиона. Все, спотыкаясь друг об дружку, сонно высыпали в коридор. Во входную дверь особняка дома на площади Гриммо 12. Кто-то бешено колотил снаружи. Сириус уже отпирал кованый засов. К удивлению всех присутствующих, на пороге стояла и тяжело дышала — я. Дверь так стремительно отворилась, что я, не успев опомниться, въехала Сириусу по носу кулаком, которым колотила в дверь. — Ой! Прости, прости меня, пожалуйста, — спешно сказала я и решительно вошла в дом. Но тут же замерла, увидев компанию в пижамах, которую я явно перебудила. Бог ты мой, а я ведь и не подумала о времени! Да какое там думать об уместности часа, я еле дожила до конца занятий, чтобы скорее отправиться сюда. — Простите… простите меня, — сбивчиво затараторила я. — … мне… понимаете… я… мне рассказала МакГонагалл, но запретила исчезать из школы, слишком было бы подозрительно, я… я… и мне… простите меня… день так долго тянулся… а я очень переживала, и… — по моим щекам уже катились слезы. — … простите, это так неуместно с моей стороны… это семейное дело, простите… что разбудила… я не хотела вас… и вообще… вы только скажите, как мистер Уизли и… и вы… вы все! Как вы тут? …И я сразу пойду… правда… На глаза миссис Уизли навернулись слёзы: — Девочка моя… — Ма, ну, чего ты? — Джордж обнял ее за плечи. Кто-то дёргал меня за рукав. Это Сириус уже начал стягивать с меня пальто. — Я… нет, ну что вы… мне надо идти… простите меня еще раз… и… — Не говори глупости, моя дорогая! Что вы встали все, как истуканы, помогите девочке с вещами! — Джордж и Рон тут же завозились с одним из моих больших чемоданов. — И знаете, раз уже все на ногах, давайте выпьем чаю! Все с удивлением воззрились на миссис Уизли, но возражать никто не стал. Толпясь и толкаясь спросонья, все направились в сторону кухни. Я копалась с одеждой. Фред задержался в прихожей дольше остальных, мое сердце ухнуло в груди так громко, что казалось, он слышал. Не буду себе врать, больше всего после мистера Уизли меня волновал вот этот рыжий балбес, который стоял в метре от меня и так пристально смотрел мне в глаза, что хотелось провалиться. Черт! Уже давно надо было себе признать, что я в него втрескалась. Ну, что ж! Это я сегодня и сделала, вот прямо только что. Пока МакГонагалл рассказывала мне подробности ситуации, в моей голове уже метались тонны вопросов и варианты решений, которые предстояло принять в связи с тем, что событие произошедшее сегодня ночью с мистером Уизли поставило все происходящее с ног на голову, а точнее на самом деле поставило все на свои места! Все, что происходит, реально происходит в МОЕЙ жизни, с МОИМИ близкими, не где-то в далеком будущем и на заголовках газет, а прямо здесь, рядом, и может настигнуть КАЖДОГО и в ЛЮБУЮ минуту. Это меняло все. То, что было важно раньше — отходило на второй план, а то, что задвигалось на потом — становилось жизненно важным. И первый кто всплыл в моей голове после этого страшно отрезвляющего озарения, был Уизли, чертов Фред Уизли! Которого я срочно должна была увидеть! Я еще сама не знала, зачем точно, но определённо я должна была это сделать. Фред вдруг выхватил оставшуюся в моих руках увесистую сумку, вытаскивая меня из собственных мыслей: — Дай уже сюда, дуреха, — бросил он, усмехнувшись, и потащил багаж наверх. Несмотря на холодный особняк и трагические обстоятельства нам всем, казалось было уютно и спокойно. Аромат мяты и корицы согревал угрюмые стены, а теплый взгляд одного Уизли согревал мое сердце. Или я надумываю, может, это лирическое настроение после всего произошедшего заставляет меня прибавлять значительности его отношению ко мне? Фред, как мне казалось, подозрительно часто и неуместно счастливо на меня смотрел. Черт! Да не счастливо, глупая, а насмешливо, ты же повела себя так по-идиотски, устроила переполох, ты видела себя вообще?! Плевать, плевать, если даже насмешливо! Любое его внимание сегодня волновало меня, почти до потери пульса. Ведь сегодня я осознала что до чертиков влюблена в Фредерика Уизли. Ужас, что теперь с этим делать?! Немного утопив в чае лирику, миссис Уизли, вернулась к прежней себе и стала потихоньку разгонять всех по кроватям. Спустя пару часов отчаянных и безуспешных попыток заснуть я отправилась бродить по особняку на поиски усталости, в надежде, что прогулка по крутым лестницам мне в этом поспособствует. Но вместо усталости, я нашла Фреда. Он стоял в гостиной у камина, облокотившись на диван, и смотрел на огонь в камине. Я с грохотом рухнула на пол, споткнувшись о порог, Фред обернулся в недоумении. — Грейнджер? Ты чего не спишь? Вместо ответа, я сама, не понимая что творю и параллельно обалдевая от себя же, пересекала комнату решительными широкими шагами, которые, казалось, мои ножки едва могли себе позволить. И, не медля ни минуты, впилась поцелуем в ошарашенного Фреда, зарываясь обеими руками в рыжие волосы парня. Оторвалась, и испуганно посмотрела в его странно сияющие глаза. Фред так и стоял в оцепенении. А я так и не расцепила объятий. Фред смотрел мне в глаза по прежнему ошарашенно и вдруг, как будто что-то поняв, резко обхватил мое лицо руками и так же рьяно, как минуту назад я, впился в мои губы ответным поцелуем. — Давно ты знаешь? — тяжело дыша, но нежно поводя рукой по моей щеке, спросил Фред, отпрянув. — Эм… Что знаю? — осторожно спросила я — О… о моих чувствах — помедлив, ответил он. — О ТВОИХ чувствах? — Стой, ты почему сюда сейчас ко мне пришла? — Мне не спалось, и я… столько мыслей… Просто то, что вчера произошло с вашим отцом, я подумала что… что… — и по моим щекам опять покатились слезы… — Тихо, тихо, все хорошо, все же живы. — Да все живы, ПОКА живы, Фред! Что будет неизвестно, поэтому я и решилась, я подумала, что никогда не прощу себе, если хотя бы не попытаюсь сказать тебе о том, что чувствую! — То есть… ты… ко мне… чувствуешь? Я не понимаю… — Прости, прости — это тебя ни к чему не обязывает, правда, — я затараторила, начала спешно оглядывается в поисках путей к отступлению и теребить волосы. — Я просто, понимаешь, то, что я чувствую не должно тебя никак тревожить, и вообще… — Фред слушал мою тираду, сначала ничего не понимая. — Только я прошу тебя, не говори Рону, он мне жизни не даст и пото… — Тсс… — и Фред снова поцеловал меня, но уже по-другому. И в этот момент, кажется, и до меня, наконец, дошло. Это был наш первый поцелуй, но, как оказалось, история нашей взаимной любви началась чуть раньше, чем мы оба предполагали. Я боялась своих чувств, так неожиданно воцарившихся во мне. Нет, ни в одну минуту, конечно, они набирали силу степенно, пожалуй курса с третьего. С того момента, как вечером, составляя компанию Гарри, мы все ночевали в дырявом котле. Мы с Фредом вдруг разговорились на тему их эксперимента с фейерверками. Мы спорили о формуле зелья, которую я подсказала им как улучшить. Мне было так любопытно, меня захватывал азарт. Фред спорил со мной с такими горящими глазами и удивлением. Видимо, он не ожидал от меня такой дерзости и пыла. А я, в свою очередь, была неожиданно восхищена его умом и познаниями, любознательностью и жаждой созидать. Вот с того момента мои чувства и начали набирать ход. Но я так их боялась, что не могла признаться даже себе. А чего боялась? Конечно, не взаимности. Признать себе, что я влюбляюсь все сильнее и глубже в Фреда Уизли, это, считай, расписаться в безответности своих чувств. Потому что, чем я могу заинтересовать его, короля шуток и женских сердец. Но, как оказалось, я была в этом не одна, логика Фреда была до идиотизма схожа с моей. — Да зачем я нужен ей, такой оболтус?! Ей, лучшей, блестящей ведьме?! — рассказывал мне Фред. — Гермиона, я бы правда, наверное, не решился бы открыться тебе. Если бы ты… вот так вот сегодня… — Фред запинался. — Да, что на тебя нашло?! — и мы расхохотались. Мы сидели у камина под елкой, как два рождественских подарка один другому. Мы были счастливы, вопреки всему, что происходило вокруг. Вся наша история была вопреки. Мы выкраивали у судьбы и жизни счастье. Хоть весь мир был сосредоточен, казалось, на обратном. Неумолимо нёсся к чему-то зловещему, страшному. И среди все больше набиравших обороты бед и трагедий, росла наша с Фредом любовь, любовь вопреки. Вопреки логике, вопреки обстоятельствам. А мы не сопротивлялись. Мы берегли ее и радовались каждому мгновению улучённого счастья. Только иногда становилось горько и очень хотелось кричать кому-то вверх. Ну почему?! Почему так несправедливо? Дать такое чувств, и не дать возможности уверенно мечтать и надеяться на будущее… …. — Кажется, Сириус видел нас, потому что на утро он так странно мне улыбался, а потом Фред сказал, что ему тоже показалось, что Сириус что-то знает. Но, как ты понимаешь, Сириус оставил нашу тайну при себе. — я замолчала. Джордж молчал и улыбался. Мы любили рассказывать друг другу подробности наших отношений с Фредом. Он мне их отношений, я ему наших. Стянув с Джорджа мокрый свитер, отчасти от снега, и где-то в области подмышки явно от моих рыданий, я отправила его наверх переодеваться. Десять минут спустя, переодевшись, Джордж застал меня за принятием нелегкого решения: вешать шишки на елку, а снежинки на камин или наоборот? Он присел на диван и крутил в руках палочку Фреда, а потом вдруг запустил летать по комнате бумажные фонарики и огоньки. — Как красиво. — Я была рада, что он снова колдует. Я любила его красивую изящную магию и скучала по ней. POV Джордж Прекрасный вечер. Попивая чай с мятой и печеньями, мы украшали дом и болтали о всяких пустяках. Про кроватку и книги, которые в библиотеке надо было бы уже расставить по полкам. Я попробовал тонко намекнуть Гермионе, что ее маниакальное стремление запастись одеждой для малыша в тройном размере попахивает неврозом. Но, по ее колкому взгляду понял, что лучше пусть будет в тройном размере, но эту тему я закрываю прямо сейчас. Она сумасшедшая. Но мне с ней спокойно. Так же, как было с Фредом. Они и правда похожи. Вот, как раз, в своей маниакальной наклонности доводить все до крайних рубежей, что бы они не начинали делать. Они правда были похожи, не внешне, но веяло от них одним и тем же. Поэтому по началу, конечно, я был ошарашен новостью об их отношениях. Но мне понадобилось не так много времени, чтобы понять: все верно, все на своих местах. Вечер был до банальности прекрасен, и наполнен самыми ванильными рождественскими хлопотами. И тут, один не дающий мне покоя вопрос, без спроса, сам вырвался на свободу. — Послушай, я думаю, пора наведаться в Нору, — вдруг выложил я — видимо, ощущение счастья смутило меня, и я почувствовал себя виноватым, что не делюсь им с семьей, — думаю им надо знать. Поделимся с ними радостью, им ее не хватает, так же, как и нам. — Никто в Норе, никто вообще, кроме нас двоих не знал о том, что Гермиона беременна. Несмотря на такой срок. Гермиона помедлила… и кивнула. В Норе мы не бывали. Мы виделись с Джинни и Гарри, но когда живот стало невозможно прятать, Гермиона перестала появляться, ссылаясь то на одно, то на другое. Я ее понимал, а она, как обычно, без объяснений и вопросов была мне благодарна, а я был благодарен ей. За то, что мы похожи в своих чувствах и намерениях. За то, что она заполняет эту пустоту. Это трусливо да, но признаться честно, я бы не вынес эту пустоту без неё. Она оберегала нас от проявления чужих чувств. Всплеск которых неизбежно бы вызвала новость об ожидании ребёнка. И Гермиона, и я боялись проявлений чужих чувств, потому что оба сами еле держались на волоске стабильности. Два инвалида на костылях подпирали друг друга, на том и стояли. И лучше было бы, чтобы нас никто не шатал. Как-то раз я повстречал Анджелину. Мы разболтались и присели в первом попавшемся кафе. Я словил себя на мысли, что вновь испытываю живые чувства, как раньше. Как будто и не было ничего. Это было потрясающе. Как будто и не было никакой войны, я, вроде, чувствовал себя… живым? Я просто снова чувствовал и чувствовал не боль! Длилось это ровно до тех пор, пока Анджелина не расплакалась. Расплакалась, вспомнив о Фреде. Дыра, пустота и беспросветное отчаяние, отсутствие будущего, моментально вернулись на место. Из чувств только тяжелое чувство долга жить ради ребёнка. Вот этим и были опасны проявления чужих чувств. Я понимал Гермиону, и она знала это. На следующий день вечером мы отправились в Нору. Добрались туда мы на нашей новенькой магловской машине, которую купили пару месяцев назад. Магловский транспорт, по утверждению Гермионы, должен был нам сильно помочь при появлении ребёнка на свет. Спорить я не стал, к тому же это чертовски интересная штуковина, и я уже, честно сказать, пару моментов в ней поднаколдовал. Например, водоотталкивающее заклинание работает гораздо лучше чем дворники, а заклятие восполнения, сильно экономит средства на бензин. Трансгрессировать было уже опасно, мётлы, понятное дело, тоже исключались. А к последнему месяцу беременности каминов Гермиона стала избегать — = ей начинало сразу не хватать воздуха. Как оказалось, магический транспорт совсем не подходит для беременных ведьм. Хотя мама, помнится, не раз рассказывала, как рассекала на метле, когда была беременна мной и Фредом, и на этом моменте отпадает множество вопросов на счет наших характеров. Ну и мы в воздухе, как рыбы в воде… вроде… были… стал забывать, больше не хочу летать. Мы оставили машину неподалёку от Норы, заклинания не позволяли подъехать ближе на незнакомом транспортном средстве, а о нашем недавнем приобретении, и не только о нем, в Норе ещё не подозревали. Сочельник. Сегодня вся семья в сборе. — Ну как ты? — я готов был развернуться и уйти, если ей будет нужно. Я очень переживал за ее моральное состояние. Черт, надо было делать это раньше или, наоборот, рассказать уже после родов, вот же тоже я дурак, удумал вовремя на предпоследнем месяце! — Джордж! Джордж! — я вдруг очнулся от своих мыслей. Гермиона, пристально посмотрела на меня. — Я хочу пойти в Нору и все им рассказать, я готова! Наверное… — Я не готов! — я что сказал это вслух? — А тебя никто не спрашивал. — Гермиона улыбнулась мне и стремительно зашагала к Норе. — Кто тут беременный?! — крикнула она на ходу. — Да, это большой вопрос, — пробормотал я себе под нос. Стукнула дверь Норы. Все обернулись посмотреть, кто пожаловал. И праздничный гомон стих разом. Мама ахнула: «Милые мои! Я знала, что Вы придете! Знала!» И было дернулась к нам, но в тот момент Гермиона, как раз, вышла на свет, так что ее глубокая беременность не могла не броситься в глаза. Все застыли. Немая сцена не хуже чем у Гоголя 2.0, что-то мне это напоминает. Мама осела прямо в горшок с фикусом, стоявший возле нее. Отец позади неё как-то странно толи улыбался, толи у него челюсть свело судорогой, даже не знаю, как описывать выражение его лица. Билл, Чарли, Флёр, Джинни, Гарри, Рон, все стояли, как каменные глыбы, с до такой степени по-дурацки вытаращенными глазами, что хотелось тыкнуть их пальцем. Только Перси переводил недоуменный взгляд с меня на Гермиону. Рон издал какой-то странный звук, кажется это даже было предложение со смыслом, но в реальности это прозвучало примерно в таком духе: «Ух, я ж, нуу, пфф… это даже… не знаю, даа…» — Джордж, ты что поганец наложил на них какие-то чары заранее? — прошептала сквозь зубы Гермиона, кривя рот в мою сторону. — Билл мне сказал, вы купили магловский автомобиль! — слишком громко и нарочито весело воскликнула Флёр, будто бы запуская остановившееся в этой комнате время. — Правда?! — хором выпалили отец и Рон — переводя восхищенный взгляд на меня. Комната вдруг оживилась и зашевелилась вся. Мама уже рыдала и обнимала Гермиону. Честно говоря, я не знал, за кого из них надо больше переживать. И с опаской поглядывал на них, пока Рон, отец, Билл и Чарли пытали меня расспросами, когда, как мы решились, какой срок и знаем ли мы пол ребенка, а затем плавно перешли к покупке авто и уже строили планы сразу после ужина опробовать покупку. Перси, тупо и счастливо улыбаясь, мерил комнату нервными, широкими и подпрыгивающими шагами. Джинни, как я благодарен ее проницательности, пришла на помощь Гермионе. Флер, хлопоча у стола, начала командовать Биллом с Перси, пытавшимися втащить ещё пару сидячих мест в комнату. Вечер был шумным, странным и счастливым. Никто ни разу не задал нам вопроса, почему мы так долго не появлялись и не рассказывали ничего о ребёнке. Кажется, я знаю, почему — все словно боялись нас спугнуть. Я их понимаю. Наверное, со стороны мы казались немного помешанными, закрывшимися, и вот это наш первый шаг, в открытый мир. Да, так наверное и было. Но, как правило, со стороны всегда все выглядит страннее, чем чувствуется изнутри. Для меня и Гермионы все было естественно. И все же меня не покидало тревожное чувство, я не понимал почему. Говорят, что так бывает при посттравматическом синдроме. После войны люди не могут адаптироваться и снова жить по законам мирного времени. Когда очевидно все хорошо, ждут беды. Когда ты вдруг тихо и мирно счастлив, становится параноидально страшно, что вот-вот сейчас что-то плохое случится, потому что не может быть вот так вот запросто все хорошо. Просто счастье — так не бывает. Вот, и я все время чувствовал что-то зловещее, гнетущее, тревожное, но не понимал почему. Все было хорошо. Я перебирал себя по косточкам. Я все никак не мог смириться, что всё хорошо. Всё ждал, когда же все испортится, когда произойдёт что-то страшное и опять разрушит мою еле собранную жизнь, собранную нечеловеческими усилиями. Но все продолжало быть хорошо. Наверное, я привыкну. За ужином все делились новостями и больше всего расспрашивали нас. Мы так или иначе были в курсе событий остальной семьи. Я периодически заходил в Нору. Отужинав все вместе, как это обычно бывает, все разбились на небольшие группки по комнате, периодически меняясь участниками между собой. Каждый болтал о своем, вечер был семейный и счастливый. Я заметил, как Джинни разговаривает с Гермионой. Джинни была напряженной, а Гермиона настороженной. Или мне показалось? Гермиона больше молчит, а Джинни как-то странно поглядывает на меня. Надо спасать Гермиону. Конец POV Джордж Знаешь, я много о вас думала в тот год, что вы были с Гарри в бегах. — О нас? — О вас. — Джинни замялась. — С Фредом. — Гермиона застыла. — Прости, Герм, но я бы хотела вновь начать говорить о брате, это негласное вето наложенное на его персону, меня убивает. Я ведь тоже скучаю по нему и я то… — Так что ты хотела сказать о нас с Фредом? — перебила ее Гермиона. Джинни слегка опешила, не ожидая, что все будет так легко. — Я думала, что нет страннее парочки, чем вы. Это было так неожиданно для нас всех, когда вы, так скажем, рассказали всем. И так немного мы вас видели вдвоем, пока вы с Гарри ни ушли. А потом я год наблюдала Фреда и была потрясена тем, что видела. Он опустел, вот буквально опустел. Ходило тело, он делал все, что нужно, но его стеклянный взгляд меня пугал. Я знала, он все время думал, но пугало то, что он как будто вышел на ту сторону бытия без тебя. А потом в одно утро вдруг я застала его живым! Он уже поднял Джорджа, и вместе они колдовали над папиным магловским радиоприемником. Тогда он организовал Поттеровский Дозор. Он не знал, где ты, не знал, жива ли, и, думаю, его пустота была связана в первую очередь с тем, что он не мог придумать, что он может сделать. И в тот день он придумал. Он не знает, жива ли ты и где ты, но он может дарить надежду и тебе, и другим. Связать разбросанных по стране людей в отчаянии, дать им весточку из дома, о людях которых они любят. Весточку, которая так нужна была ему. Он знал, что в ответ от тебя ее не получит, вернее даже надеялся, что не получит, потому что отсутствие вестей о тебе и Гарри означало, что ты жива. — Фред всегда дарил мне надежду… — глядя куда-то в себя, медленно проговорила Гермиона. — Фред всегда был самым серьезным из всей нашей семьи, нет у нас человека рассудительней и более ответственного, чем он. Ему словно было дано какое-то знание о мире, которого не было ни у одного из нас, и от того, от этого знания, он как будто смотрел на весь наш мир, на всю жизнь с любовью и иронией, мол, а как еще можно на это смотреть. И это казалось всем бесшабашностью, и шутовством, но не мне. Да, никто не мог бы так сказать по нему, ну что я тебе рассказываю, ты ведь сама знаешь… — Гермиона кивнула. — И, вот, я думала о вас, и поняла, что нет никого более не подходящего и подходящего друг другу одновременно, чем вы с Фредом. Жаркий летний день. С холма виднеется Нора, а раскидистый дуб приятной прохладой тени накрывает парочку под ним, оба пристально уставились в книги. Фред передал Гермионе лакричную конфету, она не глядя взяла ее, и конфета моментально тяпнула ее за палец, Гермиона в свою очередь, не отрываясь от книги треснула Фреда по руке, а он пихнул ее локтем в бок. Она влепила ему подзатыльник, он швырнул в нее бумажкой, она, наконец, оторвавшись от книги, обдала его ледяным воздухом из палочки. Фред же в ответ повалил Гермиону на траву, и, застыв на долю секунды, чтобы взглянуть в ее глаза, страстно впился поцелуем в ее губы. Оторвавшись от сладкого занятия, Фред перекатился на спину, а Гермиона положила голову на его плечо. И без единого слова, они снова оба уткнулись в книги. Вы с Джорджем… пожалуй, тоже тянете на эту категорию. Когда вы поженились, я даже не знала радоваться за вас или жалеть… — Джордж очень хороший, он моя опора… — устало проговорила Гермиона. — Герм… — Джинни подошла ближе и положила ладошку на ее живот, немного помедлив, она подняла на нее глаза, — Герм скажи… ребенок это… — О чем секретничаешь с моей женой?! — Джордж резко ворвался в разговор, подходя и обнимая Гермиону за талию. — Знай, она все равно мне все расскажет! Правда же? POV Гермиона Обожаю утро после Рождества, даже больше, чем само Рождество. И несмотря на то, что я толком не могла ни сидеть, ни лежать, ни стоять, по крайней мере, дольше двадцати минут в одной позе, это не помешало мне наслаждаться утренней прогулкой вокруг дома. Джордж до сих пор дрых, видимо, замученный вчерашним семейным ужином. Он, конечно, перенервничал, хоть и держался бодрячком. Нагулявшись, я решила, что пора поднять его, мне натерпелось сходить в соседнюю деревеньку на рождественский базар. Вот так легко я сама не заметила, как ко мне вернулся вкус к жизни. А радостные мелочи перестали сопровождаться привкусом горечи и боли от невозможности разделить их с любимым. Сев на кровать, я повела по щеке Джорджа, очень хотелось чмокнуть, но перегнуться через свой живот было так себе подвигом. Я мягко стукнула Джорджа по носу. — Вставай, и дай мне себя поцеловать! Я не могу дотянуться! — капризно протянула я. Джордж поморщился, и открыл глаза. Растрёпанный и заспанный, ещё плохо понимая что происходит, он послушно подставил щеку. Жители прибрежной деревушки, около которой мы жили, уже вовсю прогуливались по местной ярмарке. Я накупила всяких приятных мелочей, вроде уютных носков и красивую электрическую гирлянду, а еще костюм эльфа для малыша. Мы потягивали сливочное пиво, наслаждаясь чудной тихой погодой. Джордж был сегодня молчалив, я рассматривала его тонкие пальцы, они были так похожи на мои родные, любимые, но что-то неуловимое все же давало мне понять, что это не они. Но держаться за руку Джорджа, путая его пальцы с моими, было приятно и, как-то правильно что ли… Через мое плечо потянулась рука с такими любимыми изящными пальцами и выхватила из моих рук флакон с приворотным зельем. А горячее дыхание Фреда обожгло мое ухо: — Вам девушка личный запрет на данный вид продукции. Считайте, что у Вас личное ограничение от владельцев магазина, — прошептал Фред. В тот день, перед началом шестого курса, мы посещали всей компанией, только открывшийся магазин близнецов. — От одного из владельцев! — парировала я. — Джордж меня во всем поддержит! — Фред так и не вернул мне зелье. Он сухо посмотрел в сторону и посерьезнел. И вдруг я поняла! Это ревность! Реальная, неподдельная ревность! Он боится отпускать меня в школу! Чуть позже, в темной подсобке магазина, оторвавшись от моих губ, Фред строго и одновременно жалобно напутствовал мне: — Будешь писать мне трижды в неделю! — А я молчала и прижимала его ладонь к своей щеке. — Ой… — Что ой? — Что-то мне не хорошо… — Не хорошо? Конкретнее, пожалуйста, и… и в какой степени не хорошо? — Джордж, давай без паники, но кажется это была схватка…