Comfort

— Mylène Farmer — Pardonne-moi

      Ровные ряды печатных чёрных буковок, тянущиеся нудно составленным отчётом вот уже двадцать седьмую страницу, наконец-то, находят своё логическое завершение в конце последнего абзаца, и Накахара с чистой совестью расписывается в соответствующей графе, с громким хлопком закрывает кожаную папку и убирает ту в угол стола к нескольким аналогичным. Сцепить замком ладони, вытягивая над головой руки до звучного хруста — жизненно необходимо, хоть и отзывается в застоявшихся мышцах неприятным гудением и ломотой. Сказывается отсутствие так нужной телу физической нагрузки.       За окном — скрадывающая город в своих объятиях ночь, в глазах — сонный морок от нескольких дней безвылазного сидения в кабинете за бумажной работой. Чуя с долей отвращения вперемешку с обречённостью смотрит на последнюю папку слева от себя и переводит взгляд в экран раскрытого ноутбука, где ломится от непрочитанных писем почтовый ящик. Разгребать до второго пришествия…       Шумно выдохнув, рыжеволосый мафиози откидывается на мягкую спинку кресла и трёт ладонями лицо, разгоняя кровь и пытаясь согнать верно одолевающую усталость, щедро сыплющую в глаза песок и делающую невероятно соблазнительной перспективу опуститься головой на столешницу. Буквально на пару минуток. Накахара не такой дурак, чтобы купиться.       Он смотрит с сожалением на лист календаря, а перед глазами автоматически выстраивается список дел на ближайшие семь-десять дней, и этого вполне достаточно, чтобы заставить голову разразиться новым приступом тупой боли.       Остро хочется домой, завалиться на огромную кровать и долго-долго нежится в шёлковых объятиях постельного белья и, конечно, Дазая. Последнего вообще желательно побольше. И поближе. Чуя подпирает щёку кулаком, бросая косой взгляд в противоположный конец кабинета, где пустует рабочее место напарника, и с тоской думает о том, что в последнее время они ничтожно мало времени проводят в обществе исключительно друг друга. Съелись в рутине загруженных-перегруженных работой дней походы в красивые рестораны, прогулки по набережной под сенью звёзд и ночные катания на мотоциклах в хитросплетениях дорог. Пропали долгие неторопливые объятия и размеренные поцелуи, сыплющиеся влажными гроздьями по щекам и шее, стоило лишь уронить друга друга на кровать; раскуривания одной на двоих сигареты, пока за окнами спальни мажет по небу золотом рассвет. Чуя чахнет, как оставленный в тени светолюбивый цветок — ему жизненно-необходим глоток той жизни, вкус любимого вина из красивого бокала и столик в ресторане, накрытый тускло-мерцающими свечками. Ему нужен Осаму, кружащий его на руках, целующий до подгибающихся ног и вдавливающий во влажные от пота простыни. Этого не-хватает-не-хватает-не-хватает…       Рыжеволосый нехотя подтягивает к себе последнюю папку, раскрывает и утыкает взгляд в текст, только строчки скачут, плывут и собираться в сколько-нибудь связные предложения категорически отказываются. Перед глазами упорно стелется лежащий как на ладони Токийский залив, омывающий город, вид на который открывается с высоты семидесяти этажей их любимого ресторана в Йокогама Парк Отеле, когда чтобы дотянуться до облаков, кажется, можно лишь поднять вверх ладонь.       Накахара переводит взгляд в мелко написанный текст больше для подтверждения самому себе, что рабочего настроя нет совершенно, и необходима передышка. Горячий латте и любимые вишнёвые сигареты вполне годятся на роль хорошего дополнения к рабочей паузе. Чуя неспешно поднимается с кресла и, взяв с края стола бумажник, выходит из кабинета, закрывая за собой массивную дверь.       Коридор светлый и просторный, не как тренировочный полигон конечно, но им с Дазаем вполне хватает места для рукопашной баталии, когда суицидальная мумия стягивает с головы напарника шляпу или выхватывает из пальцев стаканчик с кофе, успевая допить свой, пока они добираются из кофейни до своего кабинета. В прошлом году они умудрялись выкраивать время, чтобы завтракать там и даже иногда обедать. Сейчас с этим как-то.... напряжно.       Чуя поджимает губы, чувствуя какую-то странную смесь глухой досады и почти детской обиды. На Дазая, который не уделяет ему внимания, на работу, занимающую всё их время… Он уходит в собственные размышления, вперив невидящий взгляд куда-то в окно, тянущееся вдоль внешней стены здания, и упускает из виду, когда идущий ему навстречу Дазай, пользуясь чужой заминкой, почти врезается плечом, одновременно беря за ладонь и дёргая на себя, заставляя закружиться в серпантине и упасть спиной на уже подставленную руку. — Т-тебе жить расхотелось?! А ну убрал свои грабли! — Чуя бьёт напарника локтем в рёбра и вырывается рывком, тут же отворачиваясь и встряхивая волосами, чувствуя лёгкое тепло, подступающее к щекам. — Не агрись, чиби, — Дазай хрипло смеётся и снова делает шаг к напарнику, подходя со спины, опуская подбородок на плечо и вытягивая одну руку на уровень чужих глаз, размахивая цветастым конвертом. — Смотри, что у меня есть. — Смотри, чтобы у тебя чего-то вдруг не стало, — с напускной злобой фыркает рыжеволосый мафиози, снова пихает подозрительно радостного шатена в бок и выхватывает конверт из рук, уже при ближнем рассмотрении отмечая на обложке схематичные рисунки Триумфальной Арки и Версальского Дворца. Где-то в животе скручиваются в тугой узел внутренности, и Накахара неверяще хлопает ресницами, доставая маршрутные квитанции и авиабилеты. — Ты подаришь мне поцелуй на вершине Эйфелевой башни, mon chere? — медово-тягуче тянет Осаму, с довольной улыбкой Чеширского кота наблюдая за сменой эмоций на любимом лице. — Мы едем в отпуск? — с лёгким недоверием спрашивает Накахара, разворачиваясь в кольце рук и вопросительно вскидывая бровь. Сердце в груди бьётся раненой птицей. — Вылетаем завтра вечером, — шатен кивает головой, крепче прижимая к себе партнёра и зарываясь носом в огненно-рыжие кудри, целуя невесомо макушку. — Я заебался работать. — Да я за тебя всю работу делаю, трудоголик доморощенный! — не съязвить не выходит. Чуя сжимает в пальцах листы бумаги, не в силах сдержать растерянно-счастливой улыбки, растягивающей губы от уха до уха. Осознание накрывает его толчками, словно алкогольный коктейль. — Почему именно Франция? — Ты давно хотел туда съездить, — Осаму пожимает плечами, пропуская «упрёк» меж ушей. — А ты решил заделаться в мою фею-крёстную? — Накахара усмехается, ещё раз смотрит на билеты в руках и обнимает шатена руками за шею, приподнимаясь на носочки, одновременно чувствуя, как горячие ладони опускаются на поясницу и уверенно сжимают бока через рубашку. — Решил, что мы слишком давно не были в любимом ресторане, — Дазай едва заметно подмигивает, рывком подхватывая партнёра под бёдра и поднимая на руки. Чуя лёгкий, почти кукольный, держать его — одно удовольствие. Он пластичный, гибко гнёт поясницу, жмётся всем телом. Его рубашка упоительно пахнет вишнёвыми сигаретами и совсем немного тяжёлым парфюмом. Шатен утыкается лицом в чужой живот, разве что не урчит от растекающегося по всему телу удовольствия. Его маленький сюрприз совершенно точно удался. — Quel soin… — в голосе рыжеволосого мафиози беззлобная ирония. — У тебя будет две недели, чтобы опробовать свой французский в полной мере, — Дазай не понимает по-французски ни слова, но он готов целую вечность слушать, как Накахара раскатывает его на языке, и ощущать тяжелеющее от скручивающегося в паху возбуждения собственное дыхание. — Говорят, французский язык создан для любви. А французские поцелуи — самые сладкие, — тянет Чуя с притворной задумчивостью, зарывается ладонями в каштановые волосы, мягко массирует кожу голову и почёсывает за ушами, словно любимого пса. — Ты мне покажешь? — Осаму хитро улыбается одним глазом, чуть повернувшись. Рыжеволосый, обхватывает ладонями лицо партнёра и притягивает к себе, опаляет собственным горячим дыханием — Bien sur, mon amore… ...и жарко припадает к губам.