Comfort

— The Weeknd — Escape From LA

      Вода в ванной обжигающе горячая, клубящаяся витиеватым паром на поверхности вперемешку с шапками искрящейся облачно-белой пены. На всех горизонтальных поверхностях расставленные в стеклянные колбы свечки — их золотистого свечения и виднеющихся через окна в пол огней ночного города вполне хватает, чтобы наслаждаться приятным сумраком.       Чуя покачивает в руке пузатый бокал, поднимает на уровень глаз и смотрит на просвет, отчего тёмно-бордовый цвет вина рассыпается на рубиновый, вишнёвый и кармин, вспыхивает кроваво-алым и ржаво-рыжим, когда какой-нибудь из наиболее близких огоньков разгорается слишком ярко. Завораживает. — Наслаждаешься? — бархатная усмешка раздаётся где-то над ухом.       Рыжеволосый медленно, лениво поворачивает голову, переводя внимание на фигуру партнёра, стоящего совсем рядом. В таком освещении он почти сливается с густыми тенями, причудливо расположившимися по комнате, только глаза — благодаря отражению на радужке свечных бликов — злато-карии, как любимый Осаму виски, пьянящие так же сильно и с одного глотка-взгляда. Устоять — нереально. — Думаю, какую ногу сломать тебе первой, — Накахара фыркает грозно и хмурится, сдвигая брови к переносице. Опоздания он не терпит, ровно как и опаздывающих. Но Дазай каждый раз изловчается прийти на десять-двадцать, а то и все тридцать минут позже назначенного срока, и Чуя уже почти плюнул на попытки перевоспитать это нечто, смело называющее себя его парнем. Вот где он свернул не туда? — Не злись, принцесса, дела возникли, — Дазай со смехом уклоняется от тычка ногой куда-то в бедро, отходит на шаг в сторону и опускает на угол столешницы рядом с раковиной свой пиджак. Пальцы ловко высвобождают рубашку из-под пояса брюк и расстёгивают маленькие пуговицы. — Ты хочешь не только ноги, но и языка заодно лишиться? — шипению в голосе Чуи позавидует даже гадюка. — Я сегодня добрый, устрою акцию два плюс один — можешь даже сам выбрать, что нужно тебе меньше — правая рука или левая. — Какой ты щедрый, — Осаму улыбается обворожительно, рассматривая лежащего в воде напарника. Рубашка и галстук ложатся сверху на пиджак, рядом с ними приземляются запонки, а шатен привычными движениями разматывает ленты бинтов, оголяя испещренное десятками шрамов тело. Чую ими не напугать, но этот жест — нечто намного более, чем любимый кофе в постель или самый откровенный секс — вместе с телом Дазай открывает партнёру то, что обычно называют душой.       Стоит повернуться спиной — острый взгляд впивается аккурат промеж лопаток, словно ощупывая самый крупный рубец, тянущийся змеёй от плеча почти до самой поясницы. Смотреть на него спокойно не получается даже спустя довольно внушительное количество прошедшего времени. На любой из них. Чуя знает все шрамы Дазая наперечет. — Любуешься? — он поворачивается и поднимает в лукавой улыбке уголки губ. Не думай, что я не заметил. — Чего я там не видел? — фыркает рыжеволосый и закидывает ноги на бортик ванной, сползая глубже в горячую воду, позволяя той подхватить огненно-рыжие завитки волос.       Дазай присаживается на край, поднимая второй бокал с невысокого столика — Чуя обожает распивать вино, лежа при этом в ванне, где огромное окно в пол и изумительный вид на Йокогаму. Шатену иногда кажется — будь у его партнёра возможность, вообще бы на землю не спускался, любуясь на всё свысока в самом прямом значении этого слова.       Он прячет лёгкую усмешку, делая небольшой глоток густо пахнущего вина, и опускает ладонь на выглядывающую из-под воды лодыжку. Чуя весь — маленький и аккуратный, почти игрушечный. У него узкие ступни и остро торчащая голеностопная косточка, которые Дазай выцеловывает с почти маниакальным удовольствием. Рыжеволосый всегда вырывается и едва не взвизгивает, когда кончик языка вырисовывает влажно-блестящие вензеля на бледной коже. Каждое прикосновение — щекотно и стеснительно, но завораживающе до сухости в горле. Отвести взгляд — невозможно. Как и не прикоснуться — тоже.       Кожа под пальцами горячая, блестящая каплями воды. Шатен гладит нежно-нежно, обводит пятку, незаметно, едва ощутимо массирует и снова улыбается, видя выгибающиеся пальчики. Чуя всегда такой отзывчивый. — Фетишист хренов, — дёрнуть ногой не выходит, голень стискивают крепко, не давая даже шевельнуться. — И мой главный фетиш сейчас лежит в ванне, — Осаму хмыкает, тянет губы словно Чеширский кот и медленно сползает на тёплый с подогревом пол. Рядом опускается едва тронутый фужер вина, а сам шатен складывает на изогнутом бортике руки, опуская на них голову. Любуется. Вода в мелкой рябой сетке с отсветами янтарно-жёлтого и почти коньячного скрывает под собой изгибы худого тела, укрывает пенными облаками, делая более соблазнительными выглядывающие острые коленки, широкие плечи и ямочки ключиц. Чуя двигается медленно, наполняя каждый жест нарочитой тягучестью, пластичностью на грани танца. Подносит к губам бокал, едва заметно раздувает крылья носа, вдыхая насыщенный аромат, и отпивает мелкими глотками, наслаждаясь. Мягкий свет свечей красиво оконтровывает его голову и рассыпавшиеся по обе стороны волосы, проглядывает сквозь рыжие пряди, создавая тем красивое золотистое свечение. — Так и будешь на меня пялиться? — внимание приятно, но пристальный взгляд, скользящий по коже влажным языком — не очень. — А у тебя есть предложения получше? — Осаму снова тянет любимую ухмылку — Чуя ненавидит её, потому что она вмиг делает его совершенно безоружным — и по-кошачьи щурит уголки глаз, ловит чужой взгляд, словно в капкан.       Вода негромко булькает и колышется, когда Накахара опускает ноги с бортика и неспешно перекатывается к противоположному краю. Дазай выпрямляется, чтобы быть с ним на одном уровне. Сапфиры глаз в таком свете — почти запёкшаяся кровь, по рельефно проступающим мышцам груди сползают тысячами змейки водных ручейков, и до жути хочется провести языком вдоль тянущейся по животу ложбинки, очерчивающей кубики пресса, коротко прикусить бусинку соска, лизнуть ключицы… Чуя красивый. Соблазнительный. Смотреть — не налюбоваться. — Намного лучше, — хищно тянет рыжеволосый, обнимая двумя руками крепкую шею и прижимаясь вплотную, позволяя воде сползти по чужой обнажённой спине и рукам. Это чуть щекотно, и не чуть — возбуждающе. У Дазая оседает в пояснице мелкими иголочками, а руки привычно ложатся кольцами вокруг линии пояса. — Я весь во внимании... — горячий шёпот касается ушной раковины, зубы прихватывают чувствительную мочку, и в груди сладко скручивается. — Думаю, что я уже накупался… — подчёркнуто скучающим голосом тянет рыжеволосый, наклоняя голову к плечу. А у самого в глазах черти пляшут. — Тогда есть смысл переместиться в более удобную плоскость, — Дазай поддаётся чуть вперёд, касаясь кончика чужого носа своим собственным, и стягивает со столика полотенце, выпрямляясь в полный рост. Чуя встаёт следом и едва не тонет в ворохе мягкой ткани, когда та опускается на плечи. — Отработаешь мне своё опоздание по всем статьям, — довольно скалится рыжеволосый, когда его одним рывком привычно подхватывают под колени и поднимают на руки. — Я готов внести даже проценты сверху, — Дазай усмехается в ответ, крепче прижимая ношу на руках к себе и направляясь в сторону спальни.