Вероятно, вы меня даже знаете...

ТУК-ТУК-ТУК

Как я умудрилась заснуть в таком неудобном положении — до сих пор не понимаю. Скорее всего, просто истощила организм переживаниями из-за чего произошла этакая эмоциональная перегрузка и детский организм не выдержал. Хотя, что более вероятно, я просто отвыкла не спать сутками, плюс эта утомительная поездка, ведь привала у нас так и не было. Дядюшка из той гостиницы так ломанулся обратно в машину, сверкая пятками, пыхтя и подымая пыль, что на мгновение показалось, что он успел потерять несколько десятков килограммов веса. По переглянувшемуся с тётушкой кузену, я поняла, что так показалось не только мне. Пожав плечами, мы развернулись и тоже направились к машине, (удивительная синхронность) которую отец семейства завёл и уже сел за руль, нервно вцепившись в него, обстриженными под корень, ногтями. В общем, проснулась я от стука и быстро подорвалась с места, пытаясь определить (по стуку, ага) кого именно за мной послали. Да от нервов видимо, совсем забыла, кто я и где я, и, запутавшись в пледе, которым была укрыта, навернулась с дивана прямо на пол, больно ударившись. Ну, вот. Теперь на коленке будет синяк. Кажется, мне стоит попробовать систему медитаций какую-нибудь, или дыхательную гимнастику, или курс валерьяночки пропить. А то, я как-то уж сильно перенервничала за эти дни. К тому же, вдруг это ещё и для окклюменции будет полезно. Мы, конечно, эти дни всей семьёй на взводе, но я, похоже, переплюнула даже дядю. Спутать стук кулака о деревянную в дверь, со стуком металлического венчика о металлическую же плошку… ну, это надо уметь. Тётя Туни, завела тесто на блинчики. Ну, конечно... Завтрак. Часы на столе тихонько прощелкали шесть раз. По моей тёте можно сверять часы. Да вообще по всей нашей семье можно сверять часы. Тётушка начинает печь блинчики, в этот момент встаю я, первая после матери семейства. Пока умываюсь, допекается последняя партия. Затем я убираю за тётушкой посуду после готовки, отмываю тару из-под теста, венчик, сковороду, плиту, убираю по местам всё помытое, накрываю на стол. Тётушка в это время успевает разбудить отца семейства и сама переодевается. Пока Вернон занимает ванную комнату, просыпается Дадли и сонно плетётся умываться. Когда он доходит до двери ванной комнаты, Вернон как раз выходит, пропускает сына и спускается на кухню, где мы с Петуньей уже сидим за столом, дожидаясь наших мужчин. Затем завтрак, одеваемся и в школу/на работу, а тётушка убирает со стола. Всё настолько доведено до автоматизма, что я каждый раз просто умираю от эстетического наслаждения всем этим действом. Мои тараканы счастливо танцевали румбу, когда я во всех этих беспорядочных, казалось бы, действиях, смогла вычислить алгоритм и идеально в него встроить своё существование. Вот только сейчас лето и график должен быть не таким. Кажется, кто-то тоже СЛИШКОМ нервничает. На самом деле, мне почти всё равно. На самом деле, я знаю почему Петунья нервничает. Она знает, что происходит. Знает, почему это происходит. И она расстроена, что это всё-таки происходит. Ведь она, как и я, успела убедить себя в отсутствии у меня магии, а тут письмо из школы, где училась её младшая сестра. Я её понимаю. Меня тоже почти охватила паника в тот момент. Вот только у меня было преимущество, я знала, что будет дальше и знала, что нужно делать, чтобы всё было правильно, хотя и отрицала всеми силами до последнего момента. А вот тётя не знала. И теперь тётя нервничает. Сейчас вот-вот вскроется правда о том, что они всю жизнь лгали своей приёмной дочери. Петунья не сможет промолчать о том, что она знала правду и сделать вид, что впервые об этом слышит. Вернон уже успел сказать слишком много своими действиями. Согласно моим шаблонам, проснувшись, я точно должна заметить нервозность тёти. Она этого от меня ожидает. Также, она знает, что я просто не могу не спросить её об этом. Вообще-то я не вижу смысла в этом: зачем спрашивать то, что уже мне и так известно, это лишние действия, инициирование ненужной, в данный момент, социальной активности. Но… Как обычно, эти вот дурацкие «но». Если обычно, в прошлой жизни, составляя шаблоны, я ориентировалась только на себя и на возможную реакцию окружающих на мои действия, то в этот раз слишком много факторов. Здесь нужно начинать не с себя, а с окружающих. Здесь и сейчас я должна отталкиваться от того, что ожидают от ребёнка моего возраста и моего характера и делать это, с возможными отклонениями, ориентированными на конкретную личность. Сложно. Но не невыполнимо. И сейчас Петунья уверена, что я ничего не знаю про магию и безоговорочно верю в историю об автокатастрофе. Ещё она уверена, что маленькая Гарри необычайно смышлёная, и очень часто видит то, что другие дети не замечают за улыбками взрослых. А ещё она знает, что я проснулась, (грохот от упавшей с дивана тушки сложно не заметить). Она знает, что сейчас лето. А ритуал, который она завела сейчас своими блинчиками, не подходит этому периоду. Конечно, она не зовёт это ритуалом, и вероятно даже не задумывается над тем, что творит. Она не знает по каким признакам я должна заметить её нервозность, но точно знает, что я уже всё вижу. Исходя из этого, ребёнок одиннадцати лет, с моим характером, обязан спросить: — Тётушка? Что-то случилось? Ты так рано встала, — захожу на кухню. Тётушка мне ответит: — Нет, всё в порядке. Просто я так не привыкла ночевать не дома, — и она сама понимает, как это звучит. И уже знает, что я скажу дальше. — Тётушка, зачем вы, — не разочаровываю её я. И хотя мне, на самом деле, знать это не надо, по сценарию - я должна спросить. Ведь я — Гарри Поттер. Мне одиннадцать. Я ребёнок, а они мои единственные родные люди. — Прости меня, Гарри, — говорит она, а потом очень резко отклоняется от выбранного мною шаблона. Тётушка подходит ко мне ближе, присаживается на стул рядом со мной и крепко прижимает меня к себе, целует в макушку и… О, нет. Она плачет? Срочно меняем сценарий. Но как? На что? Она так редко плачет вообще, а тем более при мне. И по таким причинам.

Ааа, эээ… Что происходит? Тело не двигается. Сердце стучит-стучит-стучит. ТУДУМ. ТУДУМ. ТУДУМ. Этого нет в моих сценариях. Это не по плану. Почему она расплакалась? Черт возьми, как мокро. И холодно. Так крепко. Она так крепко держит меня. Почему? Она боится, что я уйду? Но куда мне идти? Мне ведь некуда идти, да и не надо никуда идти. Что мне тогда делать? Как мне вообще что-то делать, если тело одеревенело. Тётя, мне страшно. Господи, кто-нибудь, помогите мне. Остановите меня».

Так. Стоп. Успокоиться. Просто вспомни. Да, нужно просто вспомнить. Что вспомнить? Вспоминай, Гарри. Она редко плачет. Значит есть причина. Она извинилась передо мной и расплакалась. Почему? Причина. Причина. Причина. Сестра… Я напоминаю ей сестру? Думай логически, Гарри. Анализируй ситуацию и успокаивайся. Я дочь её сестры. Её племянница. Отлично. Молодец, Гарри, теперь моргни, пошевели пальцами, вдохни, оближи губы и продолжай анализировать. Такая же как она, ведьма, и мне пришло приглашение в ту же школу. Лучше. Уже лучше. Руки расслабились - погладь её по спине. Чувствуешь? Ты можешь двигаться. Ты можешь думать. Анализируй и успокаивайся. Они заберут меня в волшебный мир, где, как она знает, очень опасно… Думай, Гарри. Продолжай строить цепочку. А ещё она мне лгала. А я ребёнок. Маленький, очень умный и проницательный, но всё ещё совсем ребёнок, сирота. Я — сирота… Вот оно что… Я поняла тебя, тётушка. Я — молодец. — Тётушка Туни? — вопрошаю я, шмыгаю носом и сама крепко-крепко к ней прижимаюсь, — ну, чего ты? Не надо плакать, всё же хорошо? Мы же в отпуске, да? Дядюшка просто перенервничал, у тебя ведь аллергия ещё, и дорога, и место новое. Ты ведь не была раньше здесь, да? Страшное место. Жуткое. Ну, всё. Тетя, хочешь я уговорю Дадли и мы скажем Вернону, что совсем-совсем не хотим тут быть? Что мы хотим на море, на пляж. Ты ведь всегда хотела в отпуск на море. А у нас ведь отпуск? Он не откажет, если мы все начнем капать ему на голову, он сдастся и ты посмотришь на море. Ты знаешь, пытка такая есть, китайская, или японская, я не помню. Они капали по капле в час человеку в лоб и он сходил с ума. Ну или раскалывался. Ну, не в прямом смысле, конечно. Фу, зачем я представила… Беспорядочно глажу всхлипывающую тётю по голове, по спине, по плечам и несу всякую ерунду. Тараторю, что есть сил. Быстро-быстро, не запинаясь. Прыгаю с темы на тему, говорю про пляж, про прически, про её волосы, про радугу, про котят, вспоминаю про оружие, немного из истории. Язык почти немеет, но этот перфоманс делает своё дело. Тётя хихикнула, на чем-то смешном и постепенно начала успокаиваться. Вот её объятия слабеют, она отодвигается от меня, внимательно-внимательно смотрит мне в лицо. И я знаю, что она там видит, своими покрасневшими от слез глазами. Она видит своё прошлое. И ей даже почти не больно. Она даже почти рада, что видит это во мне. И уже почти ничего не боится, главное, чтобы я не пошла по тому же пути, думает она, и приглаживает мои растрепанные со сна волосы. Нет. Я не собираюсь реветь. Нет. Я не собираюсь реветь. Нет. Я не… — Ты даже не умывалась и спала, наверное совсем мало. Господи, я такая шумная сегодня. Иди умойся, Гарри, постучи к Дадли, да спускайся. А Вернон пусть ещё немного поспит, он так устал за рулём. Она уходит от темы. Пока уходит. И знает, что я заметила. Знает, что мы вернёмся к разговору и очень надеется, что она успеет признаться раньше, чем нас найдут «эти ненормальные». Я тоже надеюсь, тётушка. Я тоже.

***

Мы успели позавтракать. Дадли вместе с Верноном ушёл наверх, разбирать чемоданы и готовить инвентарь к рыбалке. Мы с Петуньей остались на кухне, убирать со стола. И она начала говорить. Сама. Без вопросов с моей стороны. Хорошее решение, тётушка. Очень хорошее. Она начинает почти с начала. С детства. Она говорит про городок, в котором они жили. Про родителей, про сестрёнку. Про то, что она всегда тараторила, если начинала переживать. Напоминает мне, что я очень на неё похожа. Признаётся, что завидовала сестрёнке. И всегда хотела быть похожей на неё. Вспоминает семейную шутку о том, что обе сестры всё время стремились быть похожи друг на друга, но всегда оставались совершенно разными, сколько бы ни прилагали усилий. Потом она говорит про письмо. Про магию. Но не говорит про меня. Она знает, что я всё поняла, потому что умею выстраивать логические цепочки. Она рассказывает о том, как они с сестрой стали отдаляться друг от друга. Как сестра стала отдаляться и от родителей. Петунья поджимает губы, вытирает руки полотенчиком и говорит про Джеймса. Вещает про любовь, про свадьбу, доходит до моего рождения. А потом они перестали с ней общаться. Совсем. — Вернон нашёл тебя на крыльце в ту ночь. Знаешь, как в тех фильмах про средневековье, когда детей в корзинках подбрасывали на пороги церквей, — говорит она. Рассказывает про письмо, из которого узнала о смерти сестры. И горько плачет снова, что так ни разу и не проведала её могилу. И хотя она догадывается, где её могли похоронить, она не уверена. — Ты, — говорит она, успокаиваясь, — Гарри, ты ведь тоже… Тоже… — поджимает губы. — Что тоже? — тётушка знает, что вопрос бессмысленен, она уверена, что я уже знаю ответ. Но я не могу не задать вопрос, у меня сценарий, а тётя просто знает своего ребёнка. Но договорить мы не успеваем. В нашу дверь очень настойчиво стучат. Я, сдерживая слезы, смотрю в лицо Петунье, она ласково улыбается и одними губами произносит — «это они». Киваю и иду открывать. Слышу как за спиной спускаются брат с дядей. А я почти начинаю паниковать, слишком много выходит из-под моего контроля. Слишком часто за последнюю неделю. А что если опять всё не по плану? Всё пройдёт мимо всех возможных шаблонов. И что? Опять ловить панику? Я гулко сглатываю в установившейся тишине и медленно иду к двери. Не успев дойти до неё, вытягиваю руку. В дверь снова стучат. Уже сильнее. Слышу, как дядя снимает ружье с предохранителя. Чёрт-чёрт-чёрт.

БАБАХ!

— Здрасте. Я, это. Эээ, я всё починю, хлипкие у вас двери какие-то. О, привет, ребёнок, а ты наверное Гарри? Я так рад тебя видеть, ты так выросла. Я тебя ещё во-о-от такую махонькую на руках держал. Эвона какая теперь большая, красивая, вся в мамку с папкой. — Эээ... — говорю я. — Ох, как же это я, чот, совсем с этой дверью растерялся. Хлипкая она у вас тут, да. Ветхая, да и дом уже староват, ага. А, точно. Хагрид — я. Рубеус Хагрид, я за тобой пришёл. —Ааа… — Так ты что? Ничегошеньки совсем не знаешь? — Ууу… — Ты — волшебница, Гарри. Как мама и папа. Неужели эти Дурсли совсем тебе ничего не сказали? — Оооо… Положение спасает тётя. Господибожемой, привезу тебе с аллеи самые лучшие розы. Спасибоспасибоспасибо. — А мы тут вот в отпуске, как раз только чай пили с Гарри, я и рассказывала ей про Хогвартс. Вернон, убери ружье, Дадли переоденься и спускайся. Хотя нет. Лучше оба оставайтесь наверху. Мы поговорим с мистером Хагридом. — Да, как же? Я — и ми… — Хагрид не успевает договорить. — Гарри никуда не поедет!!! — кричит Вернон и его лицо краснеет. — Да, что ты сделаешь, маггл?! Как ты помешаешь поехать в лучшую школу волшебства самой Поттер?! — А ну хватит! — уф, жуть, даже я вздрогнула. Голос у тёти - ухх, хотя она и редко его повышает. — Хватит, — повторяет она снова. — Вернон, иди наверх и убери это дурацкое ружье. Дадли не парь уши, это взрослые разговоры. Гарри, налей гостю чай, где-то была кружка на пинту. Мистер Хагрид… — Просто Хагрид, без мистеров, — на автомате поправляет полувеликан. — Хагрид, — почти сквозь зубы, улыбается Петунья, — проходите, присаживайтесь на софу, то есть диван, у камина, он большой. Потолки в этой комнате тоже высокие. Выпьем чай, обсудим поступление Гарри в школу.

***

Кажется, в моей жизни появился кумир. Нет, я и до этого любила Петунью, как хорошую наставницу и старшую родственницу. Как потенциального союзника и хорошего информатора. Как тётю и прекрасную домохозяйку, что воспитывает двоих детей и одного мужа. И как бы ни была патриархальна на вид наша семья — временами в ней царил жёсткий матриархат. Тётя во всем слушалась мужа, не перечила ему, была примерной женой и матерью, хозяйкой, кухаркой, садовником, цветоводом, сплетницей, но если она не в духе, все по струнке на цыпочках ходят и вздохнуть боятся. Даже властный патриарх Вернон. Даже непоседливый хулиган Дадли. Про себя вообще молчу. Я почти привыкла. В моей прошлой жизни, мама тоже была такой. Но чтобы вот так, предотвратить почти вооруженный конфликт, (ружье у Вернона, зонтик у Хагрида) повысить голос всего на несколько тонов и так выдать ЦУ, чтобы совсем незнакомый полувеликан сейчас тихонько сидел на большом диване у камина и ждал свой чай, чтобы начать разговор. И это при условии, что изначально, этот полувеликан, был настроен явно не очень дружелюбно. Даже мой панический ступор резко прошёл. В голове словно переключатель щёлкнул и включил шаблон с гостями и чаем, совсем немного доработала его, относительно размеров гостей. Всё. Решено. Петунья Дурсль, в девичестве Эванс — мой кумир! — Когда я вырасту, хочу быть как ты, тётя Туни. Научишь меня? — в вполголоса говорю, проходя мимо неё на кухню, чем разряжаю обстановку. Петунья видимо осознает ситуацию, прикрывает рот ладонью и тихонько хихикает. Почти нервно. Но тут же берёт себя в руки. — Хагрид, скажите. Письмо для Гарри у вас с собой? А то у нас тут… — она выходит из кухни, я продолжаю заваривать чай и только отголоски истерики гложат меня изнутри. Всё пошло не по плану. Всё совсем не по плану. Вот совсем. Точно говорю. Не.по.плану. И что мне делать теперь? А? Аа? Ааа?