Ощущения

Горько пахнет дымом. Запах стоит удушающий, дышать всё труднее. Сверху слышится язвительный шёпот. — Проснись, а то сгоришь, Тёмный. Я быстро открыл глаза, подскакивая на кровати. В окне что-то ярко светилось. Лишь через несколько мгновений я понял, что горит соседняя изба. Не одеваясь, прямо в исподнем выскочив на улицу, я подбежал к горящему зданию. В огне двигались две тёмные фигуры. Как только я понял кто там был, сердце моё защемило. Окружённый со всех сторон пламенем, в избе дрался Яков Петрович со Всадником. Слышался лязг скрещивающегося металла мечей. Я закричал не своим голосом и уже было ринулся в здание, но меня схватил Тесак. — Яков Петрович! Слёзы застлали мои глаза. Едкий дым лез в рот и нос, вызывая прерывистый кашель. Яков обернулся и посмотрел на меня своими винного цвета глазами. Всего пару секунд он глядел в мою сторону, но этот взгляд мне запомнился. В его зрачках плескалась безграничная нежность. Однако больше всего поразили меня отчаяние и какое-то принятие, смирение. Было очень горько видеть эти чувства там. Я вырывался, по крайней мере пытался. Все мышцы словно размякли и превратились в вату, а движения были слишком слабыми. Во все глаза глядя на продолжающийся поединок, ожидал я худшего. Оно не заставило себя долго ждать. Прямо на следователя с громким треском упала горящая балка. Всё вокруг меня померкло и перестало двигаться. Окружение моё перестало казаться важным. Я видел только балку и пожирающий её огонь. Кажется, меня отпустили и посадили на сырую землю, но я этого не помнил потом или помнил, но отрывками. Меня не заботил ни холод, ни то, что я в одном белье, ни то, что я заболею после такого. Душа моя словно опустела, а сердце разрывалось от эмоций. В голове ехидный голосок досаждал проклятыми мыслями. «Умер. Он умер. Оставил тебя одного. Теперь ты один» — твердил он, и я смутно понимал, что голос прав. Но сейчас мне было решительно всё равно. Люди вокруг суетились, несли вёдра с водой, тушили избу. Всё что-то делали, принимали участие, лишь я сидел на своём месте, не вставая и даже не моргая. Постепенно здание потушили, а жители разошлись досыпать и досматривать прерванные сны. Никому не было дела до одинокой сгорбленной тощей фигуры, сидящей на полу. Тишина вновь наполнила село, опускаясь плотным куполом. Оставшись один, я огляделся пустым ничего невидящим взглядом и медленно пополз к остаткам и огаркам, бывшим строением. Злосчастная балка сгорела, тело Яши, наверное, тоже. Не знаю, что я хотел там найти, но зачем-то забрался внутрь и лёг на том месте, где дрались два силуэта. Закрыв глаза и свернувшись клубочком, я впал в небытие. Чёрт знает сколько времени пролежал я так, но, очнувшись, почувствовал себя ничуть не лучше, чем до этого обморока, даже хуже. По моим щекам текли солёные слёзы, а горло саднило. Под правой ладонью лежал какой-то предмет. Взяв его в руки, я всхлипнул. Это был уголёк. В голову закралась мысль, что это может быть часть сгоревшего тела Якова Петровича, и я грустно улыбнулся, прижав уголь к груди. Аспидный кусочек чем-то напоминал глаза Гуро — такой же тёмный и непроницаемый. Красивым этот уголёк назвать было нельзя, но само допущение о том, что это частичка следователя делала его бесценным в моих глазах. Бережно взяв грязный, сыплющийся, чёрненький, уже родной мне кусочек, я смахнул слёзы с глаз и вышел из остатков избы, слегка пошатываясь. Когда я зашёл в свою комнату, то лёг в постель, прижав уголь к себе, будто это был сам Яков, и поцеловав его. Мне сейчас было даже всё равно, что от меня пышет ароматом дыма и гари, а сам я весь грязный, с опухшими веками, красными глазами и адски бледный. Единственное, что меня заботило в тот момент — уголёчек. Хотелось, чтобы ему было уютно и он чувствовал себя как дома. Укрывшись и взглянув на чёрный кусочек в последний раз, я улыбнулся слабо и закрыл глаза. Завтра предстоит трудный день. Нужно набираться сил, ведь расследование ждать не будет, а Всадника нужно поймать. Теперь у меня с ним личные счёты, как никак. Он ответит за все смерти. Не только за дивчин, но и за моего любимого Яшу. С такими сладкими мыслями я уснул, даже не услышав скрип гнилых половиц у моей кровати. Не почувствовал я и то, что меня сильнее закутали в одеяло и, тихо хмыкнув над угольком, поцеловали в лоб нежными тонкими губами. Лишь тихое «Спите, мой дорогой Николай Васильевич» пронеслось на задворках сознания, да там и осталось.