Тернии

      Сал Фишер и Ларри Джонсон. Кажется, эти имена уже не могут существовать порознь. Мало кто в учебном заведении знал парней по отдельности, а наслышаны об этих двоих был каждый. Вряд ли молодые любопытные студенты могли игнорировать существование самых шумных и отбитых разгильдяев университета.       Каждый украденный баллончик с краской, каждый массовый прогул группы, каждое разбитое окно вынуждало преподавателей встрепенуться и грозно топать в поисках этого отъявленного дуэта. Может, они и не всегда были причастны к очередной мелкой или не очень шалости, но окружающих убедить в этом выходило редко, ведь все и так знали: где беда там и эти два. Поэтому, именно сейчас взятый за шиворот Ларри пытается корректно объяснить преподавателю живописи, что акриловый растворитель прекрасно заменяется винным спиртом и в этом нет ничего криминального. — Павел Эдуардович, ну я ж не для себя, я для народа! — бойко вопит парень, сопротивляясь сбитому мужчине в очках. Он разводит и сводит руки, негодующе цокая языком. — Такой ты щедрый, Джонсон, а я ворчливый старик мешаю тебе первокурсников спаивать! — саркастично причитает преподаватель.       Он никогда не любил длинноволосого студента с факультета изобразительного искусства. Как минимум это было взаимно, хотя иногда на Ларри накатывала волна дружелюбия и любезности, а накатывала она семестрово, перед каждой сессией. Как хорошо, что все осенние экзамены окончены и можно снова воровать деревянные палитры из лаборантских и шутливо заискивать перед буфетчицей.       Джонсон нехотя волочится за взвинченным преподавателем и кратко улыбается, вспоминая очередную тупую шутку в пустой, как и карманы студента, голове. Внезапно отголоски ума возвращаются и он нервно оглядывается. Вжимает голову в плечи и широко раскрывает глаза. Мёртвая хватка преподавателя не даёт нужной свободы, но Ларри и этого достаточно, чтобы понять: влип не только он. — Фишер?! А ты что делаешь в моём кабинете?! — грозно доносится по длинному пустому холлу второго этажа.       Испуганный парень спотыкается от такой резкости, но удерживается на ногах, хватаясь руками за дверной проём. Осознав ситуацию, голубоволосый отпрянул от грозно настроенного преподавателя, растерянно всосав губу. — Ой-ё — междометие ошарашено падает с его губ, пока голубые глаза безудержно мечутся в поиске спасения.       А вот и вторая пустая голова лихорадочно выдумывает оправдание. Не удивительно, что этих двоих связывает не только детский максимализм, но и зачатки мозга, которые парни тоже с горем по полам делят между собой. Ларри же, выжидающе глядит на брата по разуму, он надеется, что тот всё таки успел исправить те неуды в обшарпанных зачётках. — Я так-то это... Вас искал! — неубедительный возглас Сала, заставляет мужчину лишь закатить серые глаза.       Преподаватель бесцеремонно хватает второго студента за шиворот и тащит вверх по старой каменной лестнице. — Эдуардович, ну вы чё? Он то тут причём? — бунтарски сопротивляется шатен, пытаясь повернуть голову так, чтобы натянутый ворот рубашки не давил на выпирающий кадык. — Джонсон, джентельменство своё проявлять будешь с буфетчицей, а сейчас ещё одно слово и оба в недопуске будете! — сурово прикрикнул мужчина, заставляя двоих разгильдяев зажмуриться от такой громкости.       Если не считать текущий переполох, вокруг стояло приятное утреннее затишье. Сонные студенты просиживают на скучных занятиях, а преподаватели неохотно заполняют чужие зачетки и проверяют рефераты. По истечению нескольких пар, молодые люди просыпаются, жаждая еды. Они отдают последние рубли за мясные котлеты, вряд ли это можно было бы назвать мясом, но пустые желудки молодёжи не слишком избирательны. После незамысловатого обеда из старой как мир железной посуды, студенты отправляются на долгожданный перекур, который всегда сопровождается чьим-то нытьём и историями про суровые русские общежития, которые словно груды кирпичей уже могут самостоятельно передвигаться из-за обилия тараканов в них. Так проходят обычные серые будни скучной молодёжи без фантазии, к которой, конечно же, не относятся двое лучших друзей.       После слов о таком страшном для всех смертных недопуске парни затихают, бросая на друг друга многозначительные взгляды. После своей невербальной перемолвки они истерически смеются, спотыкаясь о каменные разваливающиеся ступеньки. Сал прикрывает рот рукой в попытке скрыть внезапную волну смеха, а Ларри лишь крутит пальцем у виска, глупо усмехаясь. Павел Эдуардович обреченно вздохнул, уже не имея сил для нравоучений своих бестолковых студентов. — Сил моих больше нет! Я веду вас к ректору, гребитесь дальше как хотите! — импульсивно высказывается мужчина, остановившись возле высокой деревянной двери третьего этажа. Он театрально замахивается на ржущих парней и гневно поджимает губы.       Так всегда, этаж руководства и профкома был самым сносным, с двухметровыми рельефными дверьми и паркетной доской на полу. Скульптуры и расписанный потолок, выкрашенные стены и новая мебель. Пока верха и профком просиживали здесь часами, несчастные студенты занимались в полуподвальных помещениях и советских корпусах за час езды от самого ВУЗа. Как говорил сам Ларри: Вся суть страны в одном здании.       Дебильные усмешки никак не сходят с физиономий двоих студентов. Не успевают парни отряхнуться, как увесистая деревянная дверь с грохотом захлопывается с той стороны. Сал вздрагивает, оглядывая уже такое привычное помещение. Он еле слышно вздыхает, окончательно оправившись от физических дисциплин гневного преподавателя живописи. А вот Ларри расплывается в развязной улыбке, вальяжно скрещивая ноги.       Взрослая женщина лет так пятидесяти важно спустила очки, приподнимая тонкие, словно ниточки, брови. — Джонсон и Фишер... — она презрительно поджала ярко накрашенные губы — не прошло и недели, что вы опять вытворяете?! — секретарша явно не желала отрываться от бухгалтерии и тратить время на юных проказников. — Лидия Валентиновна, у вас что новые духи? — вмиг острое лицо сменилось искренним интересом, а карие глаза заискивающе забегали по полноватому лицу взрослой женщины.       Сал немного опешил, бросая удивленный взгляд на лучшего друга, который был с головой увлечён беседой. — Эм... Ну да, а что так заметно? — женщина моментально покраснела. Смущаясь, она глянула на юного студента, который уже во всю расхваливал новый аромат. — Вам очень идёт, это что цветы и вишня? — Ларри приподнимает тёмные брови, заглядывая в обескураженные глаза с густо накрашенными ресницами.       Полноватая женщина снова краснеет и коротко улыбается. Она изящно поправляет седеющие волосы и вновь глядит на двоих парней. В её глазах читается сомнение. — Юноши, — Лидия Валентиновна старается сделать растаявший голос более строгим — я вас сейчас отпускаю, но чтобы мне больше никто не жаловался! — она грозит морщинистым пальцем. — Слушаемся вас, мадам, больше не повторится! — шатен незаметно скользит своей ладонью в ладонь растерянного друга и не поворачиваясь идёт к входной двери. Он всё ещё лестно улыбается, а уходя мягко махает свободной рукой.       Когда парни оказываются в пустом коридоре, Сал изумлённо раскрывает бездонные глаза и несильно пихает парня в острое плечо. — Ай! Да за что?! — Ларри недоуменно смеётся, всё ещё держа тёплую руку студента. Друзья замерли в центре безлюдного прохода. — Как?! Джонсон, просто как, чёрт возьми?! — Фишер коротко хихикает, всё ещё удивленно смотря на парня.       Шатен расплывается в игривой улыбке и отводит взгляд. — На то я и дамский угодник... — выжидающе молвит, на что получает лишь закатывание голубых глаз.       Студенты медленно спускаются по бетонным ступенькам, которые, кажется, с каждым шагом становятся всё обшарпанней и грязней. Будучи счастливым и вольным, голубоволосый всё не унимается. — А духи? Как ты узнал? — большие голубые глаза непонимающе хлопают. — Дак, я это... Увидел её на выходных, она выбирала флакончики какие-то, ну я и решил: духи — Ларри незадачливо чешет затылок, улыбаясь во все тридцать два. — Ну ты даёшь! А я повелся! Ты так убедительно пиздел про вишню и цветы! — Фишер снова заливисто смеётся, пихая друга в предплечье.       Внезапно на лестничной клетке послышались спешные шаги и возмущённый мужской голос: — Я уже с ума схожу, Лёва! Эти разгильдяи не дают ни минуты покоя! — преподаватель шумно выдыхает в трубку, вскидывая руки с кипой бумаг.       Карие глаза внезапно округляются, а руки моментально затыкают шумного Фишера, который тут же начинает сопротивляться. Шатен молниеносно соображает. Схватив лучшего друга за локоть, он начинает спешно спускаться вниз. Сердце отбивает довольно четкий и быстрый ритм, от которого шумит в ушах и дыхание спирает. Осознав, кому принадлежит это голос, Сал тоже замолкает, спешно следуя за шатеном. Он неуклюже слетает с каждой ступеньки, тихонько чертыхаясь и сильнее сжимая костлявую руку. — Так ещё и это просвещение в первокурсники! Два дня, и всё на моём факультете! — гневно высказывается мужчина, явно закипая. Он спускался на первый этаж.       Ларри секундно улетает в предвкушающие мысли о ежегодной тусовке и кратко улыбается. Он снова оглядывается на бледного Фишера и подбадривающе шепчет что-то себе под нос. Пришлось спускаться в подвальное помещение, дабы не попасться под горячую руку преподавателя кафедры искусств. Правильнее сказать, что они его и разозлили, но кому уже какая разница?       Джонсон, запыхавшись, останавливается, вглядываясь в темноту. Ниже первого этажа находились лишь кладовки и служебные помещения ещё советского времени. Естественно, постоянного освещения здесь не было. Уровень полностью поглощён непроглядной тьмой, не считая света где-то в дальней части заброшенного коридора. Одинокая мигающая лампочка где-то вдалеке погано горит, освещая лишь клочок пространства вокруг себя. Тут всегда пахнет сыростью и чем-то древним, так, будто ты попал в прошлое. — Сал, ты в норме? — отдышавшись, спрашивает шатен, всё ещё держа тёплую ладонь в своей. — Джонсон, ты нормальный? Мы бежали три этажа, чтобы не попасться этому ослу на глаза?! — неясным тоном начинает Фишер. Он говорит шепотом, несмотря на то, что этаж давно пустует. — Можно было просто по-дня-ться — по слогам проговаривает студент.       Он сквозь темноту глядит на раскрасневшегося от спешки друга. — А-а... Так я это, — Ларри уже начинает выдумывать отмазку, как замечает на себе укоризненный взгляд голубых глаз — ну, не подумал немножечко — обаятельно улыбается парень, выпрямляясь. — Дурак ты, Ларри — Сал мягко усмехается в ответ, поднимаясь по старым раздолбанным ступенькам на первый этаж. * * *       Шатен забавно подпрыгивает, не давая тяжёлому этюднику выпасть из крепкой хватки. Три килограмма громоздкого дерева нелепо сползают из-за патологической усталости и жёлтой хлопковой рубашки в клетку.       Серый асфальт под ногами периодически кончается, чередуясь с мерзкой грязью, а небо, кажется, снова затягивается серыми тучами. Слякотная мрачная осень давно ничем не радовала. Зябкий холод, ранние подъемы, бесконечная хмурость вокруг и нескончаемая апатия. Этот сезон года удручал итак заёбанных молодых людей и Джонсон ничем не отличался от других, мрачно разглядывая собственные высокие ботинки на шнурках.       Он не помнит когда последний раз высыпался, а про еду и вовсе можно забыть. Быстрые перекусы из университетской столовой, сигареты и таблетированный кофеин — то, что бездумно запихивает в себя Ларри, вовсе не думая о каком-то здоровье. Третий курс даётся студенту особенно тяжело, учитывая все профильные пары и бесконечное множество рисунка.       Шумно вздыхает, удрученно закидывая голову вверх. Серое небо неприветливо глядит в ответ.       Парень угрюмо бредет по давно заученному маршруту. Универ, общага и всё по новой. Так пролетали недели, пока студент не познакомился со своим лучшим другом. Если бы не Фишер, шатен бы и вовсе опустил руки ещё на первом курсе. Ларри всегда вспоминал их знакомство с счастливой улыбкой на лице.       Холодный ноябрь. Три года назад. Такая неуютная кухня старого сырого общежития. Моргающая жёлтая лампочка, запах жареного масла и застоявшейся воды. Тут тихо, поздний вечер расставляет всё на свои места, лишь редко на кухню забегают полудохлые студенты, дабы заварить себе кофе. И вот темноволосый первокурсник вяло шаркает по холодному плиточному полу с пустой кружкой в руках. Дверь открыта, а желтая лампочка всё также неизменно моргает. На кухне кто-то есть. Одинокая конфорка плещет синим пламенем, а по потрепанной комнате разносится необыкновенно приятный аромат. Красные от недосыпа глаза открываются шире, а нос пытается уловить и разложить по полочкам пряный запах.       Юный восемнадцатилетний Ларри Джонсон молча стоит в скрипучем дверном проеме, глядя на мельтешащего голубоволосого незнакомца. Последний резво напевает что-то себе под нос и увлечённо гремит посудой. Шатен кривиться от характерного керамического звона и недовольно выдыхает. В ушах давяще засвистело. Он хотел бы выплюнуть какую-то едкую фразу, но просто не находит в себе лишних сил. — Прости, ты хотел поставить воду? — эхом прозвучало в самом дремучем закутке мозга. Этот голос такой мелодичный и благосклонный, словно соловьиная песня. — Чего? — внезапная боль в голове прекращается, а карие глаза фокусируются на парне перед собой.       Худощавый улыбчивый юноша дружелюбно глядит на вошедшего. Длинные локоны необычного цвета беспорядочно вьются и закручиваются, смахивая на морские волны в шторм. Светлая кожа выглядит вполне здорово, а ясные очи выражают спокойствие и некую игривость, как оказалось, последнее неустанно блестело в голубой паре, редко сменяясь другими эмоциями. — Ты сюда по зову сердца или за кофе пришёл? — саркастично усмехается первокурсник, тонким мизинцем указывая на металлическую кружку с изображением бурого медведя. Кажется, посудине было столько же, сколько и общежитию.       Дальше последовал кратковременный провал в памяти. Как Джонсон ни старался вспомнить, что было дальше, он не мог. Очнулся уже сидя за небольшим деревянным столом со стаканом воды в трясущихся руках. — Что с тобой? — слышится встревоженный голос где-то рядом. — М? — мычит Ларри, моргая несколько раз, его острые плечи периодически подрагивают, а в ушах оглушающе звенит. — Ты на кофеине что-ли? — мягкий приветливый голос сменяется презрением, а голубые глаза незнакомца сужаются, устремляясь в расфокусированые карие.       Джонсон лишь неловко улыбается и виновато глядит на полупустой стакан. Шатен и сам не понял, почему ему стало стыдно. Он никогда особо не пёкся о собственном здоровье, а тут вдруг задумался, так ещё из-за слов какого-то фриковатого незнакомца.       После короткого разговора, Ларри накормили горячими блинчиками и даже довели до комнаты.

«Общажная романтика»

— каждый раз усмехается Сал, вспоминая эту историю.       Студент невольно улыбается и смущенно заправляет длинную прядь за ухо. Он вновь поправляет надоедливый этюдник. — Чего лыбишься? — счастливо слышится где-то слева от шатена.       Голубоволосый студент дизайнерского факультета нагнал лучшего друга почти у подножья общежития. — Сал? У тебя разве не четыре пары? — Ларри недоверчиво глядит в как всегда светящиеся игривостью голубые глаза. — Завтра посвящение в первокурсники, нас отпустили — расслабленно отвечает Фишер, устало отводя плечи назад.       Ларри в голову приходит довольно навязчивая мысль, размять чужую шею, но он сразу отгоняет её, держа свои руки при себе. Последний год это стало не редкостью. Постоянное желание проводить с ним время, докучливые мысли о касаниях и необъятное количество портретов голубоволосого студента. Но это всё можно объяснить, он ведь лучший друг.       Джонсон был из тех, кто всегда откладывает решение проблем на потом, мол само собой решится. Так и выходило с его влюблённостью, она была закинута в далекий ящик и ждала своего времени. Но чем дольше она там гнила, тем больнее это било по самому Ларри. Не озвученные чувства истощали шатена, забирая последние силы. Он плохо спал, часто забывал важные вещи, терял аппетит, а в свободное время просто тешил себя сладкими грёзами о своём лучшем друге. Фишер не задумывался над всем этим, а если и замечал странное поведение Джонсона, то списывал на усталость или нечто личное. С кем не бывает, верно? — Ты пойдёшь? — Ларри задумчиво задает вопрос, смотря куда-то в сторону обшарпанной автобусной остановки.       Там как всегда был переполох. Скандальные бабушки вновь ссорятся с водителем маршрутки, потому что последний нахально отказывается от льготных проездных. Ничего нового.       Фишер терпеливо ждёт, надеясь, что темноволосый студент дополнит свой неразборчивый вопрос, но потом просто выдыхает и пялится на отрешенного Джонсона. — Ну, на посвящение... — проясняет тот, снова поднимая голову вверх.       Небо всё больше затягивается грозовыми тучами, а во влажном воздухе преобладает духота. Парень неосознанно оттянул воротник клетчатой рубашки, так и не разу не глянув на лучшего друга за всё время разговора. — Не знаю, чел, зная ваш факультет, там ничего сносного не будет — Фишер тайком глядит на Ларри, выжидая язвительный ответ в защиту чести всех искусствоведов.       Но он просто молчит. В последние дни Сал вовсе потерял своего привычного патлатого кента, который всегда втягивал обоих в рискованные, но весёлые авантюры. — Да ладно тебе, у нас новые души в универе, а ты просидишь весь вечер один в пустом блоке? — Кажется, Ларри пытается вернуться к своей привычной манере общения, всё ещё загадочно улыбаясь. — Говорит тот, кто уже неделю просиживает свою жопу в комнате за отмывками — саркастично припоминает Сал, кривляясь и изображая художественную кисть в руке. — Я учусь! Это вы дизайнеры ничего не делаете! — шатен с укором смотрит на игривого друга и горделиво перехватывает деревянный этюдник.       Парни идут по сырому тротуару, редко вляпываясь в ещё не высохшие грязные лужи с плавающими фантиками и прочим мусором в них. — Дисайнеры, ничиво ни делоете — кривляется Фишер, небрежно пихая Ларри в бок — Я вон на прошлой неделе платье сшил по собственной выкройке и замерам, между прочим! — Сал самодовольно улыбается и скрещивает худые руки на груди, не замечая краткой усмешки чужих тонких губ.       Карие глаза шатена моментально засияли азартом. Голубоволосый парень уже выучил этот блеск, недоверчиво косясь на друга. — Джонсон, чё ты уже удумал? — бубнит Фишер, хмуря брови. — Ставлю сотку на то, что ты зассышь прийти на посвящение в этом платье! — улыбка шатена озаряет всё серое окружение, а люди начинают осуждающе коситься. — Ты больной? — голубые глаза порицательно смотрят на сияющего от собственной мысли Ларри — Это Россия, меня прихлопнут тут в первой подворотне — Фишер осуждающе смыкает губы. — Кому-то не нужна халявная пачка пельменей или чё? — Джонсон искусно маневрирует словами и лукаво улыбается. Вы можете подумать, что это абсолютно неубедительно, но для вечно голодных студентов это выступает достаточно веским аргументом.       Принципы и устоявшиеся нравы в голове Фишера моментально рухнули, а обильное выделение вязкой слюны говорило само за себя. Пустой желудок издает протяжный жалобный звук, напоминая своему хозяину о давнишнем отсутствии нормальной пищи. Ларри уловив это, лишь лукаво ухмыляется, протягивая руку для заключения пари. — Пачка пельменей — твёрдо повторяет голубоволосый студент, требовательно глядя в карие озорные глаза напротив. Он протягивает руку в ответ, окончательно подкрепляя очень серьёзный спор своим согласием. — Бля буду — довольно выпаливает Джонсон, буквально сияя от счастья. Всё ещё улыбаясь, он вдыхает холодный воздух и морщит орлиный нос.       Фишер же, грозно глядит на собственный потрёпанный кроссовок. Буквально секунду назад, отвлекаясь на довольную рожу друга, парень наступил на жевательную резинку, брошенную на произвол судьбы каким-то уродом. Сал не сильно сжимает челюсть, чувствуя как резиновая подошва нагло цепляется за асфальт.       Парни подходят к подножью серого девятиэтажного здания. Джонсон увлечённо рассказывает о новеньких студентах своего факультета, с каждым шагом забавно пружиня и покачивая бёдрами. Сал редко вкидывает незамысловатые подколы, незаинтересованно хмыкая. Голубоволосый был вовсе неконтактным парнем, как выяснилось, у него почти не было друзей в школьное время. Ларри старался обаятельно выудить причину такой ярой необщительности, но второй напрочь закрывал эту тему, говоря что-то в стиле:

«Быть одному и быть одиноким — две совершенно разные вещи, Ларри»

      Джонсон не придавал значения такого рода философии, лишь озадачено хмуря брови и закусывая щёку изнутри. Как патлатый студент не старался понять смысл этих слов, он не мог. Просто забивал и переводил разговор в другое русло. Кажется, ему было не дано осознать это, оно и ясно, привлекательный высокий юноша с прекрасным чувством юмора и довольно приятным характером. Ларри редко бывал один, со школьных времён в его окружении вращалось много абсолютно разных личностей. Парень был всегда открыт новым знакомствам, что нельзя сказать о Фишере. Четкие границы личного пространства и соблюдения субординации не давали голубоволосому такой социальной свободы. Тем не менее Сал никогда не ощущал себя одиноким. Компания в виде себя самого вполне устраивала студента.       Когда-то он задумался, почему вообще заговорил с неугомонным шатеном? Скорее всего, это была обыкновенная солидарность и стечение обстоятельств. В тот вечер, накормив нового знакомого горячими блинчиками, Сал ещё долго лежал на скрипучей кровати в своей комнате и глядел в белый потолок. Соседи по блоку давно уснули, смотря десятый сон, а Фишер крутился, то глупо улыбаясь, то беспокойно вспоминая длинноволосого первокурсника.       Открывая пластиковую фасадную дверь, Джонсон хватается за крупную ручку, галантно пропуская друга вперёд. Это настолько вошло в привычку, что Сал даже не замечает этого, продолжая незамысловатый разговор с шатеном. Ларри здоровается с вахтёршей, стрельнув карими глазками и переводит взгляд на объявление, висящее на обтёрханном лифте.       Спустя две минуты парни медленно поднимаются по бетонным ступенькам под сопровождение жалобного нытья шатена. Ларри немного отстаёт, хрипло откашливаясь. Он глядит в спину занятого юноши, отчаянно хватая воздух ртом. Сал копошится в чёрном портфеле, редко останавливаясь, дабы придержать его второй рукой. — Джонсон, я слышу, что ты там умираешь, — отрешенно бормочет студент дизайнерского факультета — вот и не надо последние деньги на сиги тратить — Сал оборачивается через левое плечо, укоризненно глядя на стонущего друга. Он указательно изгибает бровь и смыкает губы в тонкую нить.       Пятый этаж. Ларри повис на синих холодных перилах с засохшими потеками краски и разглядывает старые стены с характерной для подъездов покраской. На белой части, которая делила стену поперёк тянулись матерные надписи, оставленные здешними студентами. «Сердцем в могиле, душой в тюрьме...»* — тихо читает Джонсон тут же подавляя новый приступ кашля. — Са-а-ал, ну давай постоим, ради всего святого! — горько завывает Ларри, прижимая громоздкий этюдник к груди. Из-за надрыва его голос обнажается и часто срывается.       Фишер только шумно выдыхает, поднимая голову к пыльному потолку, на котором, как акварель расплывался сырой грибок. Он снисходительно глядит на друга и закатывает голубые глаза. Простояв несколько секунд в тишине, Сал саркастично улыбается парню и вновь топает вверх по просевшим ступенькам. Ларри медленно плетётся по пятам, бросая грозный взгляд на неработающий лифт.       Восьмой этаж. Сал достаёт ключи, оборачиваясь на правое крыло, где и находился обжитый им блок. — Увидимся завтра, Фишер — ехидно мурлычет студент, восстановив дыхание. Ларри смотрит на друга сверху вниз.       У друзей была незначительная разница в росте, но даже пяточек сантиментов не выскальзывало от острого взгляда шатена, что давало не мало поводов для глупых шуток. Ларри тянет худую кисть к лазурной макушке, пропуская локоны сквозь тонкие пальцы. Он, как обычно, растрепывает их, пока Сал тихо смеется и толкает выжатого от недавнего марафона друга в бок.       На лестничной клетке слышатся твёрдые шаркающие шаги. Эта походка была развязная, но тяжёлая, что указывало на плохое настроение её владельца. На ступеньках показался высокий худощавый блондин. Видя такую привычную для всех студентов парочку лучших друзей, миловидное личико кривится в гримасе отвращения. Бледная верхняя губа приподнимается, а лоб некрасиво морщится. — Фу, можете хотя бы в своей комнате делиться, одноклеточные — брезгливо бормочет блондин, спешно минуя двоих замолкнувших студентов. Парень быстрым шагом направляется по плохо освещенному коридору общежития. Он негромко шаркает по старому линолеуму с геометрическим рисунком.       Ларри поднимает веки, вновь оживая. От усталости и след простыл. Карие глаза снова азартно засверкали, на что Фишер лишь выдыхает, молча отступая в сторону, дабы друг мог пройти за озлобленным на весь мир блондином. — Эй, Фелпс! — жалобно выкрикивает Джонсон, резво догоняя знакомого и хватаясь за холодную бледную ладонь.       Трэвис не успевает повернуть голову, как ощущает наглое вторжение в его личные границы. — Руки убери, блядь! — студент кривится, с отвращением выдергивая собственную руку из чужой нежной хватки.       Он ошарашено останавливается у старой двери с полущенной белой краской и надменно вскидывает чёрное кашемировое пальто. Глаза полные недоумения вонзились в карие напротив, а руки спешно пихают ключи в раздолбанную замочную скважину.       Добившись нужного эффекта, Джонсон завалился на один бок, облокачиваясь о темно-зеленую стену. Он скрещивает ноги и исподлобья глядит на паникующего студента. — Я хотел спросить... — томно начинает Ларри. Голос был низким с легкой будоражащей хрипотцой. То, что надо. Парень медленно ведет указательным пальцем по дверному косяку. — Ты прийдёшь на посвящение завтра? — он вскидывает тёмные брови и пикантно проводит языком по верхнему зубному ряду, глядя прямо на парня.       Трэвис нервно сглатывает, промочив сухой рот и снова перехватывает ключ в холодной ладони. На секунду сердце блондина пропускает удар. — Тебе то что, пидор? — напыщенный голос звучит максимально нелепо.       Где-то позади давится смехом Фишер, затыкая собственный рот рукой. Он всё ещё стоит на том же месте, не решаясь зайти в свою комнату, которая, к слову, находится по соседству с комнатой Фелпса. — Мы в бутылочку будем играть, — тёплый голос Джонсона переливался сексуальной хрипотцой, а после шатен и вовсе переходит на интимный шёпот — хотел бы видеть тебя в кругу... — Ларри хлопает ресницами, пока его рука плавно скользит с собственного торса на острое бедро и лукаво поглаживает тело сквозь клетчатую рубашку.       Блондин уже вжался в косяк напротив Джонсона, в ужасе хмуря светлые брови. Скрипучая дверь внезапно открывается, заставляя Фелпса вздрогнуть и выпрямиться. Из комнаты выглядывает беззаботный юноша, осматривая людное подножие блока. — Трэвис? — голубоволосый парень изгибает бровь — Чё ты тут стоишь? Дверь же открыта — сожитель выжидающе глядит на бледного, как лист бумаги блондина.       Сал больше не смог себя сдерживать, взрываясь хохотом на весь этаж. Он стоит немного поодаль, заливисто смеясь и складываясь пополам. Довольный своей мелкой шалостью Джонсон стреляет глазками, повернувшись к другу и сам басисто смеется. — О, ұлдар*! Как жизнь? — голубоволосый казах солнечно улыбается, облокачиваясь на деревянную дверь.       Трэвис несильно толкает удивленного соседа по комнате, заваливаясь в маленький общий коридор. Он громко сквернословит, захлопывая дверь своей комнаты. — Х-х... Хо-рошо, Фил — истерично смеясь, отвечает патлатый студент, отталкиваясь от бетонной стены. Он по-дружески хлопает одногруппника по плечу и делает несколько шагов назад. — Ты там это, скажи Трэвису, что мы будем ждать! — Джонсон переходит на писк, хватаясь за собственный живот.       Фишер утирает слезинки, глубоко вдыхая. Он наконец шагает в сторону своей комнаты, невзначай проводя тёплой ладонью по острому плечу лучшего друга. — Ладно, чуваки, алайық*, до завтра! — Фил мирно улыбается, качнув головой. Дверь скрипуче захлопнулась. — Джонсон, ты дурак! — широко улыбаясь, возглашает Сал. Он открывает дверь своего блока, оборачиваясь на друга. — И тебе спокойной ночи, Фишер! — игриво выпаливает Ларри, ожидая пока парень зайдёт внутрь.       Деревянная дверь протяжно скрипит и глухо захлопывается. Джонсон аккуратно оставляет тяжелый этюдник на прихожей, заваливаясь в расправленную кровать. Его рыжий сосед по комнате мирно спит, ворочаясь от каждого шороха, что сильно ограничивает длинноволосого студента.       Ларри сидит на кровати, скрестив ноги и тупит взгляд в широкое окно с деревянной белой рамой и маленькими металическими ручками. Там, за мутным от старости стеклом, виднеется тёмно синее небо. Кое-где оно граничит с голубыми оттенками из-за множества желтых фонарей в округе. Очертания обнаженных осенью деревьев не сильно пошатываются, попадая во владения холодного ночного ветра. Он властно захлестывает раскидистые ветки и тут же отпускает их, будто забавляясь. Изжитые временем панельные многоэтажки постепенно погружаются в ночную темноту. Одинокие окошки гаснут, оставляя всё меньше и меньше желтого света, и лишь тихий гул проезжающих машин нарушает такую мрачную, но эстетичную картину.       Этажом ниже начали раздаваться глухие крики и плачь, на что Джонсон хмурит брови, опуская голову к острым коленям. Это голос тесных семейных блоков, который не давал спокойно спать. Вскрики, глухие удары по стене и матерные причитания, так здесь звучат молодые семьи. Всё это пробуждает в молодом пареньке болезненные воспоминания, которые словно мерзкие опарыши въедались в мозг и противно извивались в чужих серых извилинах. Это ведь его детство...       Хотел бы Ларри не слышать чужих проблем, драк, и скандалов, но тонкие стены навязчиво подталкивают всю свежую грязь прямо под дверь. Джонсон шумно выдыхает, вставая со скрипучей кровати. Ему снова не спится, обычно он отвлекается мольбертом, который сейчас одиноко стоит у отопительных батарей. Грустный взгляд карих глаз скользит по очертанию деревянного основания и останавливается на брошенных на пол кистей. Спящий сосед по комнате снова беспокойно крутится, что-то бормоча.       Студент вяло подходит к рабочему столу, щёлкнув выключателем настольной лампы. Маленький клочок деревянной поверхности проясняется жёлтым светом. На столе лежит одинокий листок, принадлежащий Ларри. Он писал это прошлой ночью, так как снова не мог уснуть. Мысли не давали. «Ты меня не любишь, не жалеешь, Разве я немного не красив? Не смотря в лицо, от страсти млеешь, Мне на плечи руки опустив...»*       Парень быстро пробегается глазами по кривым строчкам, нацарапанными чёрной ручкой в темноте. Фантомное прикосновение такой родной тёплой кисти моментально ощущается у худой шеи. Резкое движение плечом. Держи себя в руках, Ларри.       Он стыдливо складывает листок в несколько раз и устремляет взгляд в пол. В груди тягостно щемит сердце, ударяясь об худые рёбра, а дыхание снова спирает у самого горла. Ларри зарделся, закрывая смущенное лицо руками. Не думая, выключает свет, оставаясь в полной темноте, лишь одинокие окна дома напротив тускло горят. Студент хватает ключ с полки у входа, и пулей вылетает из комнаты.       В коридорах общежития тихо. Лишь шарканье линолеума и отходящие в догорающих лампочках контакты создают незначительные звуки. Ларри неосознанно притих, заворачивая на лестничную клетку. В груди всё ещё давяще щемит, из-за чего парень часто вздыхает. Поднявшись по металлической сварной лестнице, ладони цепляются за поржавевшую сетку, которая прячет за собой небольшую дверцу. Он проворачивает ключ в месте, где по идее должна быть замочная скважина, хоть это больше и походит на осыпающийся дырку. Высокий парень быстро оглядывается по сторонам и резко отпирает незаметную дверь, спрятанную за сеткой.       Вот она настоящая свобода. Где можно ощутить её в таком спектре если ни на крыше девятиэтажки? Сгорбленная спина с глубоким вдохом распрямляется, а руки сами разводятся в стороны. Отрешенный парень прикрывает глаза, игнорируя не самые привлекательные сооружения на плоской крыше.       Пройдя мимо лифтовой комнаты, которая ещё с советских времён заплелась вентиляционным грибком, он глядит на бетонную груду. Это что-то вроде его личного места. Зайдя за разваливающееся сооружение, он садится на пол. Запрокидывает голову на холодный камень и опирается локтями о собственные колени.       В темно-синем небе поочерёдно загораются блеклые звёзды, а небольшие облака быстро плывут прочь. Брови шатена горестно хмурятся, а худая кисть то сжимается, то разжимается, хватая порывы ночного ветра. Взор карих глаз цепляется за валяющиеся рядом провода. Чёрные куски резины давно спутались в узлы, постепенно гния. Джонсон нашёл в этом что-то значимое для себя. Ироничная улыбка скупо расплывается по острому лицу.       Панельные девятиэтажки в округе постепенно гаснут, а парень и не думает уходить. Давно он тут не сидел, думая о своих чувствах, которые порождали немало вдохновения и проблем. Место всегда было безлюдным, ведь это незаконно, запрещено и бла-бла-бла...       Ещё на первом курсе Джонсон сдружился с тогдашним вахтёром и выпросил у него дубликат ключа. Суровый мужчина недоверчиво отказал, но после поставленной парнем бутылкой самогона вахтёр растаял. Прошло три года, а студент всё так же приходит в тайное место под ночь и разглядывает звёзды.       Шумный выдох. Худая рука тянется в карман чёрных джинс за зажигалкой. Парень дважды чиркает ею, поднося к удлиненной сигарете в искусанных губах. Он блаженно выдыхает, выпуская клубни едкого дыма. — Чё, Джонсон, хуёв насосался, на сигареты перешёл? — насмешливо слышится где-то справа от шатена.       Ларри моментально открывает глаза, поднимая голову с холодного бетона. Дыхание снова спирает, от чего студент кашляет, аккуратно отводя руку с сигаретой подальше от себя. — Так и знал, что в штаны наложишь, пидорок — широкая самодовольная улыбка расползается по бледному лицу. — Фелпс, ты чё тут забыл, блять? — карие глаза округляются, глядя на высокого блондина, который буквально сияет злорадством. — Да хотел твит с места трагедии запилить, — Трэвис вальяжно достает телефон из кармана пальто и крутит его в руке — прихожу, а ты живой! — он фальшиво удивился, прикрывая открытый рот рукой.       Ларри лишь порицательно качает головой, тупя взгляд в многоэтажку напротив. Повисла тишина. Блондин облокачивается на бетонную груду справа от сидящего знакомого и молча листает ленту в телефоне. Спустя несколько минут тишины Фелпс, не отвлекаясь от экрана, начал: — Так ты прыгать собираешься? — безэмоционально спрашивает он.       Ларри лишь закатывает глаза, раздраженно цокая языком под сопровождение тихого смеха.       Где-то внизу начали раздаваться гневные возгласы маргинальной молодёжи, а после и звон разбитой бутылки. С таких райончиков прям таки веет местный колорит... — Никакой с тебя пользы, еблозавр, — на выдохе подитоживает блондин — дай хоть сигу стрельнуть.       Он нехотя бросает картонную пачку в Трэвиса, стряхивая тлеющий пепел с собственной сигареты. Всё таки честь курильщика со стажем не позволяет Ларри проигнорировать просьбу знакомого. — Всем зубы заговариваешь, мол у тебя денег нет, а сам Парламент куришь, молодец, Джонсон! — блондин взяв одну, бросил пачку на пол, ботинком швыряя её в сторону сидящего студента.       Ларри снова цокает, подпирая тяжёлую голову кистью. — Тебе то что, Фелпс? — не глядя на собеседника, тихо спрашивает он. Глаза понуро разглядывают высокие берцы на шнурках. — О-о-о, а что это наш Артемон загрустил? Мальвина не дала? — издевательски сюсюкает блондин, хитро глядя на отрешенный профиль парня. — Его сюда не приплетай, придурок! — неожиданно даже для себя рычит Джонсон. Грозный оскал озаряет острое лицо. Внутри взыграло необъяснимое желание защитить Сала. Он гневно бросает окурок на пол, елозя его тяжелым ботинком. — С первой попытки и в яблочко! — кажется, самодовольству блондина не было предела. Тёмные глаза блестят, а изящные кисти расчесывают шелковистые светлые волосы.       Джонсон молчит, спешно доставая очередную сигарету. У самого подножия дома весело заорал хардбасс. Парни лишь моргнули. За три года привыкнешь и не к такому. — Так когда ты ему скажешь? — хитрые глазки всё ещё лукаво сверкают, а голова заинтересованно наклоняется в бок. — Чё ты несёшь, Фелпс? — скривившись, спрашивает он. — Можешь заливать кому угодно, Джонсон, но себя не наебёшь — блондин закатывает глаза, надменно выдыхая.       Он выглядел немного иначе. На людях Трэвис вёл себя чересчур напыщенно, разбрасывая колкости направо и налево. Когда-то Ларри даже спросил у Фила: «— Чувак, как ты уживаешься с этим придурком?»       На что казах лишь покачал головой и рассмеялся. «— Ты его плохо знаешь.»       И действительно, а откуда ему было знать? Уже с первого курса парни невзлюбили друг друга. Однажды они даже ввязались в драку во время выполнения нормативов по физре. Тогда Джонсону и сломали нос, а Фелпс несколько недель ходил с расколотым зубом. — Знаю, знаю... — мучительно шепчет Ларри, роняя голову на собственные колени. Он зарывается носом в рукава клетчатой рубашки и обречённо выдыхает. — Скажи ему, пока его не забрал какой-то пидорок покрасивше... — Трэвис говорит на удивление искренне, жестами показывая на лицо и волосы.       Ларри горько усмехается. — Ладно, еблозавр, я уже пойду, — Фелпс глядит на циферблат наручных часов — ты если это, ну, прыгать соберёшься, сиги и телефон здесь оставь — Трэвис серьезно смотрит на парня, а потом тихо смеётся, театрально вскидывая чёрное пальто. * * *       Посвящение шло своим чередом. Первокурсники затеяли соревнования по поглощению алкоголя, старшие рассказывали всякие байки про дальнейшую учебу, а профком развлекал всех песнями и плясками.       Сал сидит в углу, поправляя шифоновую отделку на собственном платье. Если Джонсон и мог припустить мысль о том, что его друг не сможет побороть стеснение, то Фишер твёрдо был уверен в том, что сделает это. Всё таки голодный желудок студента манила мысль о целой пачке пельменей. Сейчас он прикрывает глаза, краем уха слыша пьяные возгласы неугомонной молодежи. Он бы с удовольствием улизнул отсюда при первой же возможности, но Джонсон попросил подождать его.       Парень глядит на свои пошарпанные кеды, утопающие в ярких кругах светомузыки. — Красавица, чего тухнешь тут? — слышится где-то сверху.       Голубоволосый только хотел выразить своё недовольство, как заметил привычные смоляные берцы. — Ларри! Мы можем уже идти домой? — по-детски всплескивает ладонями Сал, поднимая голову на стоящего над ним парня. — Ага, пойдём, девушка солдата — усмехается шатен, помогая другу встать.       Фишер недовольно изгибает бровь и цокает языком. — Джонсон, я в тебя ща харкну, ты целый вечер хуйню морозишь — возмущается парень, стряхивая со светлого платья импровизационную пыль. — Ладно-ладно, понял принял, просто тяжело держать язык за зубами, когда перед тобой такая краля — парень давится смехом, когда через секунду получает несильный подзатыльник.       Он хохочет, направляясь в сторону выхода из небольшого бара. Огибает деревянные столики и полупьяных студентов.       Сал следует за ним даже не подозревая, что творится в голове его лучшего друга. За вечер Ларри, кажется, успел несколько раз умереть, глядя на прикид голубоволосого в свете софитов, и столько же раз воскреснуть, пропуская несколько стаканчиков с одногруппниками. Сейчас же в нем бушует страх в перемешку с волнительным ожиданием, которые он пытается скрыть тупыми шутками в сторону своего лучшего друга. Джонсон оборачивается с неясным взглядом щенячьих глаз и закусывает губу, встречая голубые глаза. Ларри быстро отворачивается, пока его сердце пропускает несколько болезненных ударов. Резко вдыхая, он дергает за потертую ручку двери в попытке открыть, но она почему-то никак не поддаётся. — В другую сторону, Джонсон — устало выдыхает Сал, кривя насмешливую улыбку. — Ох! — порывисто слетает с покусанных губ парня, пока он вываливается из душного помещения.       Шатен издаёт неловкий смешок и останавливается у фонарного столба. На улице уже давно за полночь. Темное небо шапкой расстилается над спящим городом, а редкое освящение старых фонарей создаёт некую романтику панельных домов. Порывы ноябрьского ветра бессовестно проскальзывают по телу, покрывая тёплую кожу мурашками. Сал прикрывает глаза и скользит светлыми кистями по предплечьям, обнимая себя. Ларри скрещивает руки и цепляется взглядом за каждую деталь в картинке перед собой. «Сал, ты так красив сейчас, без шуток, ты настолько красив, что я готов вечно тонуть в твоих глазах цвета морского дна и запутываться в твоих взлохмаченных, словно ночной шторм, волосах...» — эти слова неустанно вертятся в голове шатена, но ни одно не может слететь с его пересохших губ. — Ларри, чё ты там залип? Идём? — слышится где-то за спиной парня.       Он вздрагивает и тихо чертыхается. — Какой же ты слабак, Ларри — шепчет он, поворачиваясь к уходящему парню.       На миг время будто замирает и одиночество молниеносной вспышкой поражает всего студента до самых костей. Эта картинка покидающего его Сала замирает перед глазами, а сердце цепенеет в немом ужасе. Он с трудом сглатывает, закусывая губу чтобы не издать отчаянный крик.       Джонсон срывается и преодолевает необъятную пропасть в несколько метров. Он останавливает парня, хватая за руку, и сильно прижимает к себе. — Сал, не уходи, — пронзительно шепчет парень, не позволяя родному телу и шагу ступить — пообещай, что не уйдёшь — он утыкается в тёплую шею орлиным носом.       Фишер немного ошарашенно принимает внезапные объятья, не успев даже и вдох сделать. Он мягко отвечает, приобнимая друга в ответ. — Обещаю, Ларри — хрипит он в ответ, кладя голову на острое плечо парня.       Простояв так около минуты, Джонсон ощутил легкую дрожь, бьющую худое тело. Он отрывает руки от лёгкого шифонового платья и стягивает с себя поношенную куртку.       Благодарный парень лишь кивает, сильнее закутываясь в тёплую ткань. Как хорошо, что она пахнет масляным растворителем и сигаретным дымом, ведь Салу всегда нравилось это.       Они бредут по сырой улице, тихо беседуя о всякой ерунде. Фишер снова заливисто смеётся, пихая парня в бок. — Ах-ха-хах! Чёрт, Джонсон, ты такой дурак, клянусь, не знаю что бы без тебя делал! — счастливо вещает он, пока шатен снова на миг улетает в свою вселенную. — Йо, а мы куда вообще идём? Общага же в другую сторону, вроде — хмыкает Ларри, незадачливо крутя большими пальцами в сторону тёмной улицы. — Мы идём за пачкой пельменей, пьяница! — усмехается Сал, улыбаясь уголком губ. — Эй-эй-эй, я выпил всего бутылку пива! — возмущается парень. — Ага, конечно, выворачивай карманы, Джонсон — усмехается Фишер. Он тут же невинно глядит на друга, складывая губки бантиком.       Ларри охает, хлопая по карманам джинсов в поиске последних рублей.       Пока голубоволосый с упоением обнимает килограммовую пачку пельменей, шатен нервно перебирает худые пальцы, с хрустом вытягивая их. Желтый свет фонарей постепенно угасает, когда темное небо начинает светать. Голубые линии тянутся по небосводу и прячутся за призрачными облаками. Ларри глубоко вдыхает, когда в голове проносится: «Пора» — Сал? — опаской прерывает затаившуюся тишину. — М? — Фишер поворачивает голову на друга, нехитро приподнимая брови. — Я должен сказать тебе... — Джонсон старается перебороть внутренний страх и доверится. — Эй, красотка, сигаретки не найдётся? — гнусаво доносится где-то сзади.       Парни обмениваются непонимающими взглядами и оборачиваются. Мужчина неспортивной формы потеряно открывает рот, глядя на двоих парней перед собой. — Извини, дядь, не курю — Фишер нарочно басит, смотря на мужиковатого незнакомца в изношенной одежде. — Ёб твою ж! — восклицает незнакомец, плюя парням под ноги, и обходит их стороной.       Два сумасшедших взгляда вновь встречаются. — Ах-ха-ха-хах! — первый смехом взрывается Ларри, скручиваясь и прикрывая рот рукой.       Через секунду Сал тоже начинает хохотать, пока возмущённый мужчина причитает за их спинами. Парень хватается одной рукой за предплечье друга, выпрямляясь. Дыхание наконец приходит в норму. — Фух! Так что ты там сказать хотел? — улыбается Сал.       От этой улыбки у Джонсона землю из под ног выбило в который раз. Он на секунду залипает на прищуренные голубые глаза и решается. — Так и не поговоришь спокойно, когда такого красавца из под носа уводят — ухмыляется шатен.       Фишер на это лишь закатил глаза, снова поправляя ажурный воротник. Повисла секундная тишина. Ларри тепло глядит на голубую макушку и трепетно подбирает правильные слова. Самое страшное уже позади, он ведь пообещал, что не отвергнет, верно? — Я хочу сказать, Сал, — мягко начинает парень — что я по уши влюблён в тебя, в том самом гейском плане... — Джонсон замолкает, и над парнями нависает давящая тишина, переворачивая в парне всё вверх тормашками.       Спустя несколько минут Сал решается открыть рот, невесело глядя на друга. — Ларри, я... Я благодарен тебе за то, что ты никогда на бросал меня и не уходил, когда я нуждался в тебе, ты хороший человек — голубые глаза отрешенно плывут по острым чертам лица друга, пока на темные волосы падают первые лучики раннего солнца.       Снова срывается ветер. На проезжей части редко мелькают автомобили. — Помнишь, ты спрашивал меня почему у меня никогда не было друзей? — Фишер задает риторический вопрос. Взгляд парня прикован к собственной обуви, пока Джонсон хоть мельком пытается разглядеть его глаза. Сердце по прежнему отбивает невыносимый ритм. — Это всё потому, Ларри, что я ёбанный эгоист. Прости... — светлое лицо студента не выражает никаких эмоций, в голубых глазах читается некая толика отрешённого сочувствия, но шатен был слишком слеп окутавшим его чувством одиночества.       В миг он будто продрог до самых костей, обнимая себя за плечи. Карие глаза мечутся в недоумении, а губы кривятся в горестной улыбке. — Что за бред, Сал? Ты не такой, нет — Ларри отрицательно машет головой пока Сал застегивает на нём его же куртку.       Парень остается в одном лишь платье, нахмурив брови. Он резко останавливается у одинокого фонарного столба, который давно начал подгнивать у самого основания. — Я такой, Джонсон, именно поэтому держись от меня подальше — от дружелюбного тона не остаётся ровным счетом ничего. Фишер поправляет чужой воротник и последний раз смотрит в намокшие от слёз глаза.       Сал отступает шаг назад, холодно глядит на измученное лицо. Как он раньше не замечал этого? На душе мерзко скребут кошки, когда он отворачивается и идёт прочь. По бледным щекам скупо катятся слёзы раздирающей изнутри боли. «Ты хороший, Ларри, лучший из всех, кого я встречал, ты достоин кого-то совершенного, кого-то... Не меня» — страдательно проносится в мыслях Сала, который вновь и вновь вытирает слёзы рукавами.       Ларри уже не помнит сколько простоял у того фонарного столба. Пустой взгляд упёрся в место, где только что стоял Фишер, а холодные руки беспокойно теребили худые пальцы.       Стоя на том самом месте, шатен закуривает сигарету, стирая с лица обжигающие слёзы. Грудную клетку будто сковали колючей проволокой, что при каждом вздохе сильнее впивается в холодную кожу.

— Прости, ты хотел поставить воду?

      Эхом звучит в раскалывающейся голове.       Ларри издаёт истерический смешок, когда улавливает еле заметный аромат бергамота, исходящий от его куртки, которая, казалось бы, только недавно грела до боли родные плечи. Срывается с места, пока его тело безучастно следует шепоту изломанного подсознания. Ноги несут его в то самое место, откуда всё и началось.

— Ах-ха-хах! Чёрт, Джонсон, ты такой дурак, клянусь, не знаю что бы я без тебя делал!

      Воспоминания о родной улыбке беспощадно бьют по измученному телу, пока он поднимается на обшарпанном лифте. Солёные слёзы отверженного обжигают его лицо подобно раскаленному воску, когда кабина лифта открывается.

— Обещаю, Ларри.

      Звон прекращается, искажаясь в глухую пустоту. Вновь он не слышит ничего, кроме собственного биения сердца где-то в глотке. По узкому коридору слышатся растерянные шаги. — Ты не сдержал обещания, Сал — отчаянно шепчет он в пустоту, стоя на крыше. Колючки невидимой проволоки всё сильнее впиваются в еле живое сердце. В ушах вновь клубится сильный звон, а страдальческая улыбка никак не сходит с лица, она словно маска, легко дотрагивается до замерзшего лица, пока холодный ноябрьский ветер вынимает истерзанную душу из продрогшего тела.