Разорванный стяг

Темнота. Кромешная, непроглядная, плотная, как покрывало. Казалось, протяни руку, и сможешь её коснуться, ощутить, как она обволакивает плоть, подобно тонкому шёлку. Он так давно здесь, среди бесконечного мрака, что, похоже, забыл, как выглядит солнечный свет. А есть ли оно, солнце? Существует взаправду, или это только болезненные фантазии? Он упрямо верил, что где-то оно есть. Как и верил, что должен жить, чтобы дать шанс другим. Цепляясь за призрачную надежду, он не позволял себе думать, что когда-то ошибся. Очень давно. Эта надежда — последнее, что осталось, единственное, благодаря чему упрямое сердце всё ещё билось в груди. Он прикрыл глаза и тихо вздохнул. Слабые, привычные звуки нарушали тишину: стук изредка падающих камешков и шорох тонких струек песка, попискивание снующих вокруг крыс и скрежет их острых коготков. Маленьких зверьков скрывала темнота, но он чувствовал их движения совсем рядом. И ещё слышал далёкий-далёкий звук капель. Иногда он позволял своей памяти присылать картинки воспоминаний, горько-сладких и болезненных. Тихий монотонный плеск напоминал ему о глубоких реках, искрящихся водопадах и ручьях с водой такой холодной, что от неё ломило зубы. Он разрешал себе воскресить воспоминания о том, как пляшут солнечные блики на океанской глади, как влажный ветер играет с волосами и оставляет на губах горьковатый привкус соли. Вспоминал скалы, острые каменные пики и разбивающуюся о них белоснежную пену. Когда это было? Сколько лет он здесь, в этой кромешной тьме и безысходности? «Ты сам выбрал свою судьбу». Осторожный шёпот в голове заставил стиснуть зубы. Руки его невольно напряглись, дёрнулись, и кандалы, сковывающие их, зазвенели. «Для тебя ничего здесь нет». Нельзя, никогда нельзя забывать о том, что таится во мраке. Хуже плена, хуже одиночества и отсутствия солнца могла быть только… «Память». Тихий смех в ушах звучал торжествующе. «Ты так боишься? Прячешься от себя самого, глупец. Ты думаешь, я правда дам тебе забыть?» Видение пришло резко, привычное, но приносящее ничуть не меньше страдания. Он не хотел видеть это снова, но даже сомкнутые до боли веки не спасут от того, что навсегда отпечаталось в памяти… Под потоками слабого лунного света, падающего сквозь пробитый каменный свод, прекрасная женщина тянула к нему руки. Её длинные золотистые локоны выпачкались в саже и слиплись от запёкшейся крови. Зелёные глаза смотрели умоляюще, страшная рана на шее казалась совсем чёрной на бледной коже. Окровавленные губы безмолвно шевелились, но из них не вылетало ни звука. Рядом с ней, боязливо схватив широкий подол изодранного платья, стоял мальчик лет пяти. На его бледном лице зияли две кровавые дыры, там, где некогда были глаза. Багровые струйки крови текли по белым, как мел, щекам и падали на белоснежную рубашку, местами изодранную в клочья. — Хватит! Пошла прочь! — захрипел узник и забился в своих путах. С усилием закрыв своё сознание от незваной гостьи, он зажмурился, тяжело дыша. О, Гелата, мать всего сущего, на сколько его ещё хватит? Видение дрогнуло, замерцало и растаяло под тихий ненавистный смех. «Зеленые. Его глаза были зелёные, как у матери, помнишь?» Он устало прислонился затылком к стене, ощущая влажную сырость камня. В груди так сильно жгло, словно кто-то насыпал раскалённых углей под рёбра. Неожиданные ощущения, ведь он надеялся, что там давно всё мертво и уже нечему болеть. Проклятая память пробудила то, что он так отчаянно пытался похоронить столько лет. «Я могла бы помочь… Зачем ты противишься? Ты ведь можешь отомстить за них, а вместо этого гниёшь здесь». Слова сладким ядом просачивались в мозг, против воли будили слабую надежду, заставляли прислушиваться к их смыслу. В самом деле, не о мести ли мечтает он? И какая разница, какова будет цена? Разве он и так не заплатил больше всех остальных? — Нет! — резко тряхнул он головой, прогоняя мысли. — Мне не нужна твоя помощь, убирайся! Шёпот стих, и его невидимая собеседница отдалилась, но не ушла. Он чувствовал, как дрожит темнота вокруг, нетерпеливо вибрирует, словно голодный зверь в предвкушении пиршества. Горько усмехнувшись, он подтянул колени к груди и снова закрыл глаза. Его борьба всё ещё продолжалась. Та, что существовала с самых истоков сотворения мира, имела безграничное терпение. Узник слабел, внутренний свет его угасал, и тьма, клубящаяся снаружи, постепенно становилась чуточку ближе, понемногу проникала прямо в сердце. Скоро, совсем скоро последние жалкие остатки обороны падут. А до тех пор она будет ждать.