Глава двадцать вторая
19 октября 2025 г., 20:43
Примечание автора: спасибо огромное за поддержку, мои хорошие! Главу я вычитала по верхам, так что любые орфографические ошибки — это не баг, а фича ;)
Том обязательно скоро появится, обещаю!
Примечание переводчика: «не баг, а фича» — это современная шутливая поговорка, которую буквально в таком виде используют и в русском сообществе. Значит «это не ошибка — так задумано».
***
Её мысли роились, путались, точно песчинки, подхваченные бурей, пока не смолкли совсем, оглушая чудовищностью произошедшего. Синтия выдохнула — рвано, нервно, полоснув воздухом по сорванному горлу — и вышла из полыхавшего зелёным пламенем камина, занимавшего солидную часть стены гостиной. Каблуки её утонули в пушистом ковре, а подол платья оставил на ворсе протяжный след пепла. Руки дрожали так, что затряслись плечи, и женщина до боли стиснула кулаки, комкая юбку платья. Глаза — так знакомо — распирало от подступающих слёз, отчего веки щипало и немилосердно пекло. Как же она устала. Желание лечь в постель, укрыться одеялом с головой и позволить забытью унести её прочь от этого бренного мира, было невыносимым и подчас непреодолимым; Синтия, точно загнанный зверь, жадно пожирала взглядом дверь, ведущую к парадной лестнице. Если бы только она могла позволить своему истерзанному разуму час-другой отдыха… Однако дел предстояло немало: собрать одежду сына, заполнить все необходимые бланки и договориться с целителями — ведь Натан с нетерпением ждёт их возвращения. Ждёт, когда семья заберёт его домой, как он отчаянно просил. Об этом ей поведал Бенедикт, прошептал на самое ухо в больничном коридоре, и Синтия едва не осела на пол под тяжестью невыразимого горя. Помассировав пульсирующий висок, Синтия глухо вздохнула и зажмурилась. За её спиной взревел камин, а потом вновь, и женщина, не оборачиваясь, произнесла: — Бен, — хрупкое молчание, воцарившееся меж супругами после встречи с сыном, нарушилось, — можешь, пожалуйста, собрать вещи Натана? Только не забудь обувь, носки и туалетные принадлежности. Ему наверняка захочется сначала помыться. Синтия легонько провела пальцами по лицу и коснулась губ. Осторожно, с нарочитой лёгкостью, неустанно напоминая себе, что, даже расцарапав себя с головы до пят, она не познает и толики той боли, которую пережил Натан. — Покопаюсь в сундуке. Повезло, что профессор Дамблдор как раз вчера вернул его нам. Разговор с её бывшим преподавателем Трансфигурации выдался весьма и весьма натянутым. Никогда прежде Синтия не видела Дамблдора настолько измученным, как тогда, на пороге своего дома, когда тот сжимал ручку сундука Натана до скрипа перчаток. Он попросил прощения за произошедший инцидент, вот только свой ответ Синтия уже и не помнила. В памяти остались лишь оскорбительные нотки — и то, как она цедила каждое слово с изысканной бессердечностью — ведь всё, о чём она могла тогда думать, так это о слухах, окружавших Дамблдора. О его предполагаемой связи с Геллертом Гриндевальдом. О том, что они равны по силе. О вызовах в МКМ и нескончаемых просьбах магов разобраться уже со старым знакомцем. О его непреклонных отказах. Однако Гриндевальд перестал быть далёкой бедой континентальной Европы. Британия больше не могла закрывать на его бесчинства глаза. Явно не теперь, когда люди погибали на родной земле. А школьников, детей убивали, как скот. Её драгоценному сыну пришлось бороться за свою жизнь в больнице. А Дамблдор палец о палец не ударил. Синтия с трудом припомнила, что выхватила сундук сына из рук профессора и захлопнула дверь прямо у него перед носом. — Я же поднимусь в кабинет и займусь всеми необходимыми бумагами, — продолжила она, быстро проморгавшись, чтобы избавиться от пелены перед глазами. — Если поторопимся и заполним все бланки в срок, то сможем вернуть Натана домой уже к вечеру. Ему придётся непросто, но с надлежащим лечением и уходом мы вместе пройдём этот этап. Она сможет всё исправить. Нет, она обязана всё исправить. — Завтра же разыщу Натану репетитора, пусть поможет с учёбой. Упор сделаем на Защите. Чтобы подобное не повторилось, — мысленно добавила Синтия, клокоча от гнева и горя. Она костьми ляжет, но найдёт сыну наставника, пусть обучит его защищаться: и тогда больше никто не сможет ему навредить. И плевать, кем этот наставник будет: главное, чтобы Натан и близко не подошёл к Хогвартсу и Мунго. — Пусть Гиффи помож… — Синтия. Её нагло перебили, и женщина, нахмурившись, обернулась. Голос Бенедикта звучал как-то странно: надтреснуто и глухо, полным мольбы, и Синтия поняла, в чём причина; её муж беспомощно смотрел на Саймона. Стоило женщине взглянуть на сына, как сердце пропустило удар. Саймон скромно стоял в сторонке, но трясущееся плечи выдавали его смятение и боль. — Ох, солнышко моё, — прошептала Синтия, тотчас позабыв про гнев. На смену глухой ярости пришла тревога, и женщина подбежала к сыну, прижимая его к груди. Синтия прошептала ему слова утешения и чмокнула в висок: поцелуй был лёгок, как перышко, но пылал материнской любовью. — Тише, тише, солнышко, всё хорошо. Всё хорошо, слышишь? Саймон не переставал дрожать, но отчаянно обнял в ответ и уткнулся ей в плечо, спрятавшись от всего мира, как в далёком детстве. У Синтии защипало в глазах, и по щекам заструились слёзы: ей тяжело было видеть, как страдает её ребёнок. Знакомые сильные руки окружили объятиями обоих, а широкая тёплая грудь мужа прижалась к ней. Прикосновения Бенедикта были и желанными, и нет: Синтия разрывалась от порыва оттолкнуть его и приникнуть как можно ближе. Потому и не шевельнулась: уткнувшись лицом в макушку Саймона, она сдавленно дышала сквозь слёзы. Простояли они вот так несколько долгих-предолгих минут: Синтия, не переставая, гладила сына по голове, пока тот не издал задушенный вздох. — Как мне теперь быть?.. — едва слышно промямлил он, слабо, но отчётливо. Синтия непонимающе нахмурилась. — О чём ты, солнышко? — уточнила она, отстранившись от сына едва-едва, чтобы взглянуть на него. Вот только Саймон упорно отводил глаза, а потом и вовсе сгорбился, чуть не уткнувшись носом в пол. Он отчаянно кусал губы, неуверенно мялся, борясь с собой, а затем неожиданно выпалил: — Что теперь со мной будет? В недоумении Синтия склонила голову набок. Они с Бенедиктом растерянно переглянулись, как вдруг осознание хлёстко ударило женщину, точно пощёчина. — О, Саймон, — выдохнула Синтия и обхватила лицо сына руками, — если ты про уход Натана из школы, то не переживай. Если хочешь продолжать учиться в Хогвартсе, оставайся, а если нет — мы подыщем тебе репетитора, своего собственного, чтобы вашему с братом обучению уделяли в равной степени должное внимание. Мы уже подыскали несколько достойных кандидатур. Только для начала утрясём всю бумажную волокиту с Натаном и… Саймон оттолкнул её с такой силой, что Синтия точно упала бы, не подхвати её Бенедикт. С изумлением женщина увидела, как сын трёт глаза, безуспешно пытаясь остановить поток слёз, градом катившихся по щекам. — Да речь вовсе не о Натане! — рявкнул он, закрыв лицо ладонями. Каждое громогласное слово разбивалось вдребезги под гнётом эмоций. — А обо мне! Почему… почему мы всегда говорим только о нём? Синтия уронила руки на живот и с силой сцепила пальцы. Ей оставалось лишь смотреть, как её сын захлёбывается в слезах. — Не могу больше… это просто… почему вы… — прорыдал Саймон, отходя от родителей всё дальше и дальше, пока не врезался в журнальный столик возле дивана. — Почему вы не можете уделить хоть немного внимания мне? Он резко убрал от лица ладони и гневно посмотрел на Синтию — именно на неё, даже не взглянув на Бенедикта, вопреки собственному обвинению. На женщину смотрели покрасневшие, полные слёз глаза её ребёнка. Но Синтия не могла вымолвить ни слова. А что тут скажешь после такого? Как замолить грехи после того, как сама же довела своего сына, заставила плакать? Достойна ли она зваться матерью, раз не заметила своих настолько серьёзных промахов? Да, Синтия готова была признать, что в последнее время они с мужем больше внимания уделяли Натану, а Саймон частенько уходил на второй план во время бесконечных обсуждений дальнейших планов и будущего. Но после всего, через что прошёл Натан, оказалось непросто заботиться об обоих сыновьях одинаково. Их мир рушился, необходимо было хоть как-то держаться на плаву, а Саймон… оставался их опорой. Вечно собранной, невозмутимый и столь незаметный Саймон. Её идеальный, неприхотливый сын. — Саймон… — Зачем… зачем ты вообще впустила его в дом? — вдруг жалобно и совсем слабо спросил он. Зажмурился, весь дрожал — готовый принять любой ответ, даже оплеуху. Синтия резко выдохнула: в воцарившейся тишине даже такая малость прозвучала громогласно. Не глядя, она нащупала обручальное кольцо и принялась крутить его, чтобы хоть как-то успокоиться. — Сынок, — вмешался Бенедикт, его глаза были полны отчаяния, но ненавидящий взгляд Саймона заставил его умолкнуть — что бы он там ни хотел сказать. — Тебя я не спрашивал, — процедил мальчик, сжав кулаки до побелевших костяшек. — И без того знаю ответ. Я хочу знать, почему согласилась мама, — он снова во все глаза смотрел на Синтию, так умоляюще, что казался совсем крохой. — Мы… — с трудом выдавила женщина и облизала пересохшие губы, — мы ведь уже это обсуждали. — А вот и нет! — возразил Саймон, замотав головой. — Вы с папой вывалили на нас правду, и мы больше никогда не поднимали эту тему. И это была чистая правда. Ещё один оборот кольца вокруг пальца, ещё и ещё. Сердце мечтало позабыть тот ужасный день, однако разум понимал, что это невозможно. Никогда ей не забыть горестного, мрачного выражения лица Саймона, и то, как Натан — её ласковый, добрый Натан — сразу отгородился от неё и потух. Тяжесть лжи Бенедикта угнетала всю семью; медленно отравляла любовь и узы их брака, но до той поры дети не знали истинной причины. Об этом необходимо было рассказать, несправедливо и дальше держать сыновей в неведении, заставлять жить во лжи; однако в глубине души Синтия жалела, что рассказала правду. В тот кошмарный день она навсегда лишилась чего-то важного. Краем глаза Синтия заметила, как Бенедикт решился вмешаться вновь. Он шагнул к Саймону и уже было поднял руку, раскрыл рот, как Синтия резко схватил его за запястье, обрывая все дальнейшие слова. — Оставь нас, — негромко, но твёрдо попросила она. Бенедикт уже хотел возмутиться, запротестовать, однако встретился взглядом с женой и поник. — Бен. Выйди. Желание спорить сразу стихло, и его робость до боли напомнила ночь, когда он заявился в дом со свёртком на руках и смрадом вины, пропитавшим кожу и одежду. Бенедикт отступил на шаг, и Синтия отпустила его запястье, незамедлительно обернувшись к Саймону. Она и так знала, что муж беспрекословно ушёл. В будущем не избежать очередной ссоры, однако сейчас Синтию заботил только сын. Дверь за Бенедиктом тихонько закрылось, но, вопреки недавним словам, Саймон отчего-то смертельно побледнел и задрожал. Он казался загнанным в угол, а не спокойным, испуганным, а не довольным. Безмолвно Синтия приняла на себя ещё один грех. Ребёнок не должен испытывать страха перед матерью. — Иди ко мне, солнышко, — она поманила сына к себе, — присядем. Саймон метался, разрываясь меж собственными желаниями, но, в конце концов, сдался и подошёл к матери. Взяв сына за руку, Синтия потянула его к ближайшему дивану, опасливо присела и утянула Саймона за собой. Тот помялся, но присоединился к матери, примостившись на самом краешке подушки, готовый в любой момент упорхнуть, как птичка. Синтия сложила руки на коленях, сделала глубокий вдох и заговорила: — Когда твой отец вернулся домой с Натаном, я увидела его впервые за целый месяц. Только родила тебя, в полнейшем одиночестве, и всё из-за его командировки, которую уже тогда считала довольно… неоднозначной. О его романе я и не подозревала, потому разозлилась так сильно, что хотела подать на развод. Саймон испуганно и изумлённо вскинул голову и широко-широко распахнул глаза. Синтия же понимающе кивнула. Их общество крайне неодобрительно относилось к разводам, окатывая равным презрением обоих участников расторгнутого брака. Впрочем, Синтия догадывалась, что сплетники осудили бы именно её. Интрижки и внебрачные дети — отнюдь не редкость в Магическом мире, а среди чистокровных аристократов уж подавно. И если подавший на развод вследствие измены мужчина встретит уважение проявленной силе духа, то от женщины ожидалось всепрощение, дабы не подвергнуться острастке толпы. Синтия, даже подумав о разводе, рисковала стать посмешищем, парией. Она стойко выдержала взгляд сына, не дрогнув, и дождалась осознания в заплаканных глазах. Необходимо было, что Саймон понял, насколько её ранило предательство Бенедикта. И на что она решилась. — Как же я злилась на твоего отца. Неистово. И слушать не желала его оправдания, даже смотреть на него не могла. Разбитое сердце немилосердно болело, а брак рухнул. Я осталась с новорожденным сыном совсем одна, а где-то в доме — моём доме — спал ребёнок от другой женщины, — в глазах защипало от непрошенных слёз, и Синтия судорожно проморгалась. — Мне было больно не столько из-за измены, она ещё и родила раньше меня. А Бенедикт… присутствовал при рождении Натана, а при твоём — нет. Больно ей было до сих пор. — Я замкнулась в себе. К тебе его не подпускала. Столько наговорила, столько злобы и гнева обрушила на Бенедикта и Натана, — теперь Синтии было ужас, как стыдно. Гнев на неверного мужа оправдать можно, это понятно, но она никогда не простит себе слов, что достались Натану. Пожеланий, которые были искренними. — В конце концов, я не выдержала и спросила твоего отца, поведал бы он мне об измене, если бы Мила осталась жива. Саймон замер. И Синтия прекрасно понимала, почему. Впервые она произнесла это имя вслух. — На что твой отец признался, что смолчал бы. Бенедикт собирался откупиться от неё и прогнать. Натан вырос бы в Германии. Отучился бы в Дурмстранге или другой европейской школе магии поменьше. И мы никогда ничего бы не узнали. Обручальное кольцо описало очередную дугу вокруг пальца. Синтия смотрела куда-то вдаль. — После этого разговора я вновь прекратила с ним всякое общение, целую неделю была сосредоточена лишь на тебе, пока Бенедикт хлопотал над Натаном — тогда я ещё не знала его имени. Я же сходила с ума от ярости. Он собирался лгать и дальше! Признался потому и лишь потому, что его идеальный план провалился. А он даже не попытался… как-то решить это недоразумение. Каждое слово неприятно горчило на языке. Синтия думала о Натане, о милом, славном мальчике, которого она вырастила, и от собственной злобы ей хотелось умереть. — А потом, однажды ночью, — продолжила Синтия, понизив голос, — я уложила тебя и пошла заварить себе чай. Проходя мимо комнаты твоего отца, я услышала детский плач. Который эхом отдавался в её ушах даже спустя столько лет. Она отчётливо помнила, как замерла посреди коридора. Помнила, как не двинулась с места и, затаив дыхание, ждала, когда к сыну подойдёт Бенедикт и укачает. А ещё помнила, как секунды сменялись минутами. Как плач становился всё громче и отчаяннее. — Твоего отца в комнате не было. Уже и не помню, куда он ушёл, главное — он оставил Натана совсем одного. Некому было успокоить малыша, так что я… вошла в комнату. Проникла, точно воровка, сгорая от желания подпитать свою слепую ярость. — Он лежал в колыбели, — прошептала Синтия дрогнувшим голосом, — совсем кроха, Саймон. Бедный малыш, которого запеленали слишком туго, ведь твой отец ничего не смыслил в детях. Рыдал так горько, что я испугалась: вот-вот захлебнётся в слезах. Но я просто стояла, смотрела на этого ребёнка, винила за сам факт его существования — и ненавидела саму себя. Синтия закрыла лицо руками. Даже сейчас ей было стыдно за собственную злобу, пропитавшую мысли в те нелёгкие дни. — А ведь… он был всего лишь ребёнком. Который не хотел рождаться, становиться сыном твоего отца и Милы. Ничего не понимающий малыш — невинная жизнь, столь жестоко попавшая в наш мир. Мне опротивел гнев. Опротивело винить кроху за предательство моего мужа. Поэтому я взяла его на руки. Тут Синтия повернулась к Саймону, и её глаза засияли. — Обняла и отнесла к себе в спальню. Стоило мне опустить его в твою колыбель, как он затих. И просто… уснул, будто бы впервые в жизни почувствовал себя в полной безопасности. Самое настоящее… волшебство. Она взяла сына за руки и крепко стиснула хрупкие ладошки. — Ты повернулся к нему, и, увидев вас вдвоём, я осознала, что так и должно быть… — Синтия сглотнула и смахнула слёзы. — В ту же ночь я сказала Бенедикту, что хочу растить обоих сыновей вместе. Что мы выдадим вас за близнецов. Дескать, беременность проходила с осложнениями, потому и шумиху поднимать не стали; а когда вы с братом подрастёте, узнаете от нас правду. Саймон воззрился на неё с нескрываемым ужасом. — Натан, он… точно такой же мой сын, как и ты, солнышко. Он твой брат; неважно, приняла ли я его, не важно, что вы дети одного отца. Он твой брат, потому что ты не существовал без него ни единого дня, и с той ночи вы не расставались. Знал бы ты, как я счастлива, что приняла его тогда, ведь видя вас вместе, я всегда вспоминаю, сколько радости вы принесли друг другу. Синтия потянулась к сыну и погладила его щёку самыми кончиками пальцев: будто боялась слишком своевольничать. И Саймона это добило.***
Лицо по-прежнему горело от слёз, кожу стянуло, бесил зуд, а усталость была за гранью возможного, за гранью выносимого; однако Гарри не позволил всему этому сломить себя, сбросил одеяло и осторожно пересел на край кровати. Он медленно спустил ноги на пол, пока, наконец, ступни не коснулись холодного пола, и с беззвучным стоном поднялся. Тут же покачнулся, едва не рухнув обратно: слабость давала о себе знать. Гарри успел ухватиться за прикроватную тумбочку и держался за неё, пока дрожь не утихла. Выдохнув, он пошаркал в сторону ванной. На жалость к себе времени не было. Сиро ушли полчаса назад, забрав с собой, к счастью, весь груз печали и горя; следом потихоньку начали иссякать волшебные свойства успокаивающей настойки. Следовало сбежать до того, как она полностью выведется из организма. Гарри задел косяк двери, и боль буквально ослепила его. Пошарив наугад по стене, он нащупал руническую вязь и смог включить в ванной свет. С трудом волоча ноги, Гарри добрался до эмалированной раковины и вцепился в неё руками. Исхудавшие ручонки едва выдерживали его вес, но он всё равно заставил себя выпрямиться. Из зеркала на него смотрели запавшие глаза. Темнели мешки, со щёк сошли последние остатки румянца, отчего он походил на упыря. Гарри окинул себя придирчивым взглядом: подметил полопавшиеся в белках капилляры, грязные волосы, слипшиеся в сальные сосульки, и, наконец, осмелился посмотреть на белоснежные бинты, туго оплётшие его шею. Он долго не сводил со своего отражения глаз, до боли вцепившись в край раковины. Подавшись вперёд, Гарри опёрся на холодный фарфор и потянулся к повязке. Медленно, так медленно, что движение рук было едва заметным, он отстегнул зажим и начал разматывать бинты. Кожа обнажалась слой за слоем, а марли в раковине становилось всё больше и больше, пока не оказалась там вся целиком. К горлу примыкала толстая повязка, задержавшаяся на мгновение на коже, однако под действием беспощадной силы тяжести тоже упала вниз. Гарри безучастно проводил её взглядом, пока та не затерялась посреди горы бинтов, после чего вновь посмотрел на своё отражение. Ворох мыслей утих. И он изумлённо присвистнул. Да уж, Тёрнер не соврал — шрам действительно заметный, но чтобы настолько… Пальцы Гарри замерли чуть выше уродливого шрама, покрывавшего почти всё горло. Рубцы расползались от самого подбородка до ключиц, почти неприлично сияя на свету новёхонькой розовой кожей. Он отдёрнул руку и вновь вцепился в раковину: так, что побелели пальцы и затрещали кости. Шрам чувствовался даже изнутри, неприятно давил на пищевод, и игнорировать это никак не получалось. Казалось, будто кто-то схватил его за горло и непрестанно сжимал. Отныне каждый, кто посмотрит на него, первым делом увидит шрам. Гарри склонил голову: аккуратно, медленно, чтобы не потревожить рану. И закрыл глаза. Прости, — мысленно прошептал он бесплотному призраку, чьё тело нагло занимал. — Пожалуйста, прости. Мне так жаль. Ты не заслужил всего этого. Натан вообще многого не заслужил. Не заслужил предательства брата и безжалостных издевательств сверстников. Не заслужил того нападения в ночном переулке и последующей гибели. Не заслужил стать марионеткой в играх Смерти, мешком с костями для Гарри. Не заслужил ничего. Прости меня, — снова и снова повторял он, сгорбившись под тяжестью своего стыда. Но некому было услышать его бесполезную мольбу. Натан давно ушёл, исчез в утробе Смерти уже несколько месяцев как. Остался только Гарри. Он вновь открыл глаза и вгляделся в своё отражение. Равнодушное лицо, сухие — ни слезинки — глаза; парень прислонился лбом к прохладному стеклу зеркала и задумался: как же ему теперь скрывать этот шрам? Теперь все будут узнавать его, все будут искать его, особенно после побега. Глаза каждого станут высматривать шею любого встречного мальчика на наличие шрама — ярчайшего опознавательного знака. Даже если он отправится далеко-далеко, исчезнет за границей и навсегда осядет в деревушке у черта на куличиках, люди первым делом будут обращать внимание на его шрам. Гарри уже доводилось жить под неустанным вниманием толпы, он давно привык, что люди считают его лишь продолжением собственных шрамов, а не наоборот. Со временем Гарри научился носить их с гордостью, как символ того, что сумел выжить, вопреки всему, — однако теперь относился к шраму иначе. Наверное потому, что на сей раз он не выжил. Отнюдь. Он проявил опасную небрежность, отвлёкся — и за это поплатился жизнью. Гарри остался в этом мире по одной-единственной причине — Смерть не захотела принять его в своё лоно. Он вздохнул, отчего зеркало запотело. В этом мире… его ничего не ждёт. Нет дома, куда можно вернуться. Нет будущего, в которое можно верить. Нет конца, оборвавшего всё. Он будет существовать вечно. Обломок давно ушедшего мира, застрявший в бесконечном временном цикле. Никому не нужный. Бесполезный отросток существа, настолько превосходящего его понимание, что наводило ужас даже сквозь дымку успокоительного. Ну, исчезнет он, а что дальше? Или если взорвётся прямо здесь и сейчас? Что вообще теперь имеет смысл? Все его потуги и старания бессмысленны, ведь через триллион лет песочные часы Вселенной вновь перевернутся, и цикл начнётся с начала. Так в чём смысл? Гарри сгорбился, невидяще глядя на слив раковины. Всё кругом задребезжало. Бутылочки на стеклянных полках. Металлическая перекладина душевой занавески. Даже плитка на стенах. Он не знал, как отсюда выбраться. Нет ни одежды, ни маломальского представления о планировке местного Мунго, ни понимания, куда идти. Да и не всё ли равно? Рассеянно он опустил руки к талии, потянулся к резинке пижамных штанов и резко сдёрнул их вниз, обнажая метку на тазовой кости. Хотелось содрать её вместе с кожей. — Рановато для подобного рода шоу, не находишь? Мы ещё не настолько близки. Гарри судорожно выдохнул, и мир вокруг замер. Повисшая тишина оглушала, била под дых, и ему потребовалась целая секунда, чтобы разглядеть Ориона в отражении зеркала: мальчишка небрежно прислонился к косяку двери ванной. Орион смотрел прямо ему в глаза, и хотя его улыбка оставалась насмешливой, в ней сквозило такое напряжение, что у Гарри поневоле заныли зубы. Убедившись, что привлёк внимание собеседника, Орион скользнул взглядом по его обнажённому бедру и вскинул бровь. — Как можно, Натан, — протянул он голосом, точно мёд, и с деланым возмущением воздел руку к груди, — ты же знаешь, я помолвлен. Хотя, — хитро ухмыльнулся Орион, — если хорошо попросишь… Гарри поспешно натянул штаны обратно на положенное им место. Медленно обернулся, прижавшись поясницей к раковине, и недоумённо воззрился на нежданного посетителя. Молчание и на минуту не затянулось: Орион заговорил вновь: — Вот, держи, — он бросил что-то Гарри. Парень рефлекторно поймал это, а после уставился на знакомый блокнот, который оставил ему Бенедикт перед самым уходом. Прытко-пишущее перо надёжно крепилось к обложке. — Если ты налюбовался на себя в зеркале, пора заняться делами насущными. Чего? Гарри совсем растерялся. — Ну же, не тормози! — хлопнул в ладоши Орион. — У меня накопились вопросы, а у тебя, чудо моё драгоценное, как раз имеются ответы. Гарри положил было блокнот на край раковины, однако мальчишка тотчас подскочил к нему и вручил его обратно. Припечатал к груди даже и держал так, пока Гарри не сдался и не принял блокнот обратно. — И думать не смей, — велел Орион. — Знаю-знаю, ты в шаге от нервного срыва, но это может обождать. У нас есть дела поважнее. Пошли. Хрупкая ладошка стальным хватом дёрнула его за запястье и утащила Гарри обратно в палату. — Как же здорово, что я додумался забраться сюда тайком, — тараторил Орион, подталкивая Гарри к кровати. — Твой целитель и его медиведьмы — настоящая стая горгулий, а твоя семья и подавно. На мгновение лицо мальчишки исказила презрительная усмешка, которую Гарри даже осмыслить не успел, не понимая, что происходит. Он смотрел на Ориона, широко распахнув глаза, и какая-то далёкая, наглухо запертая часть его сердца видела перед собой Сириуса. — Ну, ты достаточно оклемался для полноценного диалога, или мне снова отложить разговор до окончания твоей истерики? Орион чуть не подпрыгивал от нетерпения, то и дело косясь на блокнот Гарри. На шрам он даже не взглянул. Руки Гарри затряслись. Он был… настолько… Орион стоял перед ним, уперев руки в бока и высоко вздёрнув брови. Он был рядом. Был рядом, настоящий и живой, отчего Гарри почти… — Ну? — не унимался Орион, нетерпеливо постукивая ногой. Непослушный локон упал ему на лицо, и мальчишка раздражённо сдул его, совсем как Сириус, и у Гарри до боли сжалось сердце. Странно — он уже держал перо, едва припоминая, что взял его, и, не глядя, раскрыл блокнот. Гарри быстро нацарапал свои мысли, пока в ушах стучало набатом, и повернул раскрытую страницу к мальчишке. Мне нужно выбираться отсюда. Орион заинтригованно ухмыльнулся и поднял сумку, стоявшую возле кровати. На одеяло он вытряхнул ворох одежды. — Тогда одевайся.***
Орион молчал, пока Натан переодевал больничную пижаму на водолазку и брюки, которые он прихватил из дома. Молчал, пока они втихомолку выскользнули из палаты и, крадучись, пошли по коридору. Молчал, пока они, улизнув от целителей на обходе, добрались до запасного выхода. Молчал, пока не вышли на улицу, а Натан протянул ему руку. Решение вернуться в больницу было самой обычной прихотью, вызванной опустевшим домом и отсутствием весточки от Гаса. Орион и сам не мог понять, почему взял с собой сменную одежду: разве что, не понаслышке знал, насколько неудобны больничные шмотки. Необъяснимое желание, порыв, итог которого трудно было недооценить. Натан выглядел чудесно: одежда Ориона села на него, как влитая, а волосы он наспех уложил простенькими чарами. Правда, сейчас те всё равно хлестали его по лицу, гонимые ветром, отливая на полуденным солнце расплавленным золотом. А золото Орион обожал. Он потянулся и стиснул ладонь Натана, запоздало осознав, что происходит, только когда его знакомо дёрнуло где-то в области пупка. Спустя мгновение они очутились посреди леса, и Орион лишь едва-едва споткнулся о кочку. Натан помог ему удержаться на ногах, после чего отстранился. Орион выпрямился, одёрнул мантию и огляделся. Его внимание тут же привлекла пугающая, мёртвая тишина вокруг: ни пения птиц, ни жужжания насекомых, ни даже трепыхания веток на ветру; было странно после шумного города оказаться в подобном месте. Небо заслоняли тёмные кроны деревьев с такими толстыми стволами, что и пятерым мужчинам было бы не под силу их обхватить. Орион запрокинул голову, но над головой распростёрся лишь лиственный купол: ни тени солнечного света или облаков. Он пнул камешек, тихонько шмыгнул носом и сунул руки в карманы мантии. Воздух был пропитан магией, так что наложить согревающее заклинание не составило особого труда, однако пробило до дрожи лишь воспоминание о местном холоде. Убедившись, что поблизости не маячило ни одной живой души, Орион вновь обернулся к Натану. Тот стоял рядом, излучая странное, жутковатое спокойствие, и тоже осматривался. На его лице промелькнуло смутное узнавание: будто бы он уже здесь бывал, но помнил несколько иное место, и Орион, не скрывая любопытства, склонил голову набок. Так и подмывало спросить, когда Натан умудрился научиться аппарации — да ещё и парной — ведь официальное обучение должно состояться только через несколько лет, но прямо сейчас предстояло разобраться с делами насущными. Вот он и прикусил язык, в очередной раз откладывая расспросы до лучших времён. — И зачем мы здесь? — спросил Орион, грубо нарушив задумчивое молчание леса. Он не сводил глаз с Натана, который успел недалеко отойти. Тот ответил далеко не сразу, хотя вопрос явно вырвал его из раздумий. Натан воззрился на юношу так, будто и вовсе забыл о его существовании. Вообще Орион непременно обиделся бы на подобное безразличие, однако в лесном полумраке Натан отчего-то напомнил ему маяк, а прикрытые веки, прикрывали тяжёлый, бездонный взгляд. Ты невероятен, — подумалось Ориону. Вспомнились чёрные щупальца, содрогающееся тело, что вернулось к жизни, и он восхитился этим парнем. Чудо во плоти. Натан как-то заторможено раскрыл блокнот и что-то накарябал, после чего убрал перо и протянул запись ему. Орион стиснул пальцы на обложке, но замер на мгновение, переводя взгляд с блокнота на парня. Натан кивнул и, спотыкаясь, побрёл прочь. Но, спустя всего несколько метров, плюхнулся на колени во влажную грязь. Сгорбился, погрузил пальцы в землю и остался так сидеть. Орион ждал — ничего иного ему не оставалось, — но всё же сдался и уткнулся в блокнот Натана. Он перечитывал корявые, неровные буквы снова, снова и снова. Рот раскрылся, стоило осознанию, точно увесистому бладжеру, вмазать ему по макушке. — Вот дерьмо, — прошептал он, бросил блокнот, будто тот жёг ему руки, и принялся шариться по карманам. — Дерьмо-дерьмо-дерьмо, почему ты, тупоголовый, мать его, кретин, сразу не сказал? Орион отошёл и сорвался на бег, пытаясь оказаться как можно дальше от придурка. Нащупав медальон, подаренный ему отцом после смерти Лукреции, он вытащил его из кармана. Никогда прежде Ориону не доводилось надевать его — не было нужды, — и теперь он молился всем богам, магии и судьбе, чтобы отец не преувеличил мощность защитных чар. Если бы он только знал, то не стал бы так настаивать и провожать Натана после побега из больницы — и вот, куда его завело сраное любопытство. Орион накинул холодную серебряную цепочку на шею и порезал палец о выгравированный на медальоне герб Блэков. Раздался тихий гул, и его окружил слабый, мерцающий свет. Юноша быстро спрятался за ближайшим деревом. Он прижался спиной к широкому стволу, зажмурился и приготовился к худшему. Вдалеке раздался тихий всхлип, и лес сотряс магический взрыв.***
Примечание автора: Саймон: почему ты оставила Натана? Синтия: потому что ты полюбил его Саймон: блять, дерьмо, Мерлин всемогущий, как же я облажался _ Гарри: мне нужно сбежать из больницы Орион: ни слова больше, любимка (прим. перевод.: на самом деле, он сказал «бэсти») _ Орион, собирающий одежду для «Натана»: я такой замечательный друг Орион, глядя, как «Натан» переодевается: такой замечательный друг, держите меня семеро Орион, понимая, что «Натан» вот-вот устроит магический выброс: придурок, болван, тупоголовый, мать его, кретин Орион после того, как «Натан» стёр с лица земли опушку: невоз… ты самый невероятный, великолепный, непревзойдённый, замечательный, невозможный, уникальный, никто и близко рядом с тобой не стоял _ Как и всегда, благодарю от всего сердца, что прочитали новую главу! Если интересно, моя страничка на тамблере всегда открыта, можете делиться теориями, высказать своё мнение, обсудить вышедшие главы или получить ответы на вопросы! Спасибо, мои хорошие!
