Глава двадцать первая
20 июля 2025 г., 20:28
Примечание автора: огромное вам всем спасибо за терпение! Читайте с удовольствием и обязательно делитесь своим мнением в комментариях!
Примечание переводчика: если с фикбуком проблемы, возрадуйтесь: белонг я теперь публикую и на ао3 тоже.
***
Нет. Эта мысль ударила Саймона под дых с такой невообразимой силой, что он чуть не упал. Нет. Нет. Нет. Блэк не посмеет. Вот только у Блэка явно имелось своё мнение на этот счёт. Он не мялся в нерешительности, не кривил губы, силясь скрыть обман, а просто смотрел на Саймона сверху вниз; спокойная улыбка ничуть не скрашивала безжалостного взгляда, в наглую бросающего ему вызов; такое не назовёшь блефом. Блэк ясно давал понять: только дай ему повод, и он обратит жизнь Саймона в ад. Самое настоящее… безумие. Блэку же всего тринадцать, на целый год младше Саймона, сопляк, но держится уверенно, смело разбрасывается угрозами, совсем как взрослый, вдвое или даже втрое старше него. Смотря на него: идеальная осанка, вскинутый подбородок и взгляд, преисполненный превосходства, — легко было представить себе его во главе Визенгамота, дирижирующего мнениями верховного суда и чистокровной элитой, точно маэстро хором. Саймон сглотнул внезапно прилившую к горлу желчь; камень в груди наливался тяжестью с каждой секундой. Учась на другом курсе и факультете, Саймон не имел возможности толком познакомиться с Блэком. Разные круги общения, разные увлечения и интересы, и если не считать мимолётных — почти невозможных — встреч, их жизни никак не пересекались. С тем же успехом они могли жить на разных планетах; именно поэтому Саймон никогда не придавал особого значения слухам. Не обращал внимания на заискивающие улыбки и потупленные глаза — извечные компаньоны Блэка. И на то, как одним лишь взглядом этот сопляк мог заставить заткнуться любого смельчака. Глупо игнорировал неопровержимый факт: ни ученики постарше, ни профессора, ни персонал больницы, ни даже родители Саймона — никто не решался ему перечить. Предостережения касательно Блэка всегда казались ему нелепыми байками: как можно относиться к подобным глупостям всерьёз? Саймон отчётливо вспомнил, как не раз насмехался над громкими титулами, дарованными Блэку в школе, но теперь те набатом стучали у него в ушах, заглушая заполошное биение сердца. Его магическое высочество. Королевская кровь. Орион Сигнус Блэк и правда происходил из древнего магического рода, чьи корни с лёгкостью прослеживались вплоть до самой Франции Средних веков. Именно родословная, поколения за поколениями сильных чистокровных магов, возвела Ориона в ранг принца, не имеющего ничего общего с британскими монархами. Потому-то стоило Ориону ступить на священные земли Хогвартса, за ним везде и всюду следовали любопытные взгляды. Потому пред ним уважительно расступалась толпа, а окружающие немедля замолкали, стоило ему пожелать взять слово. Потому все: от жалких домовиков до почитаемых старшекурсников — безропотно подчинялись какому-то ребёнку. Многие мечтали перекинуться хоть парой слов с Блэком, завладеть его вниманием хоть на минуту, и ради этой малости были готовы пойти практически на всё. И теперь этот недоросль с немалым политическим весом, ошеломительным общественным влиянием и сейфами, которые настолько ломились от золота, что гринготтские гоблины буквально бились в экстазе, решил поддержать Натана. Сопляк — Мерлин, ему всего тринадцать! — успел уверовать в свою небывалую значимость для магического мира, открыто назвал себя другом Натана, а Саймона пообещал сровнять с землёй. Пугало то, что Блэк действительно был недосягаем. Пугало и неимоверно бесило. Один вопрос: почему? Почему Натан? Почему эта невообразимая мощь решила встать на сторону Натана, поддержать его, защитить? Чем его брат — столь застенчивый, кроткий и доверчивый — сумел заслужить такую преданность? Зависть — его извечная спутница — знакомо заклокотала в груди, однако теперь к ней примешивался страх. Стоит Натану узнать правду — и для Саймона всё кончено. Точнее, стоит узнать правду их родителям, потому что братом дело явно не ограничится. Даже если Натан — нынешний странный, ершистый подросток — решит ничего не рассказывать маме с папой, Орион прекрасно справится сам: просто ради того, чтобы лишить Саймона всего и воплотить в жизнь его самые худшие кошмары. Сразу представился ужас на лице матери. Отвращение отца. Нет, — замотал головой Саймон, отгоняя безрадостные мысли. — Нет, всё не закончится на такой ноте. Я не позволю ему вмешаться. Вот только как остановить неизбежное? Что предложить взамен мальчишке, у которого и без того есть всё? Блэк жадно, не скрывая злорадного веселья, наблюдал за его метаниями, пока Саймон отчаянно силился отыскать ответ, любую причину, способную заставить сопляка передумать, однако ничего не казалось жизнеспособным вариантом. От обиды в уголках глаз защипали слёзы, а от безвыходности положения с трудом получалось вдохнуть. Саймон правда не хотел, чтобы всё так далеко зашло. Никогда не желал Натану испытать сполна всю свою боль. Просто его захлестнули эмоции: страдание, гнев, одиночество, душевные муки и, наконец, пьянящее чувство власти, вскружившее голову после невыносимого бессилия. Вот и не смог вовремя остановиться. Всякий раз, когда Саймон искренне хотел остановиться, усмирить кощунственные мысли, что-то вновь и вновь разжигало его гнев. Как в тот раз, когда Натан отрёкся от наследства в пользу Саймона, раздавленного отказом родителей вычеркнуть бастарда из завещания. Или когда Натан сначала выказывал слабину, а на следующий день притворялся, будто не ползал перед братом на коленях и не умолял перестать ненавидеть его. А вспомнить только, как Саймон лежал без сна долгими ночами после того, как Натан едва не покончил с собой, а затем попросту очнулся, не обременённый воспоминаниями и правдой, разрушившей их семью, да ещё и обзавёлся незаурядной наглостью. Да, ужасно несправедливо, что ничего не шло, как надо, но даже в самые худшие моменты своей жизни Саймон никогда не желал Натану смерти. «Потому что у такого трусливого червяка кишка тонка стать убийцей». Блэк оказался прав. Прав во всём. Саймону никогда не стать убийцей: он даже самому себе толком признаться в содеянном не мог, сразу изнывал от проклятущего чувства вины. Впрочем, кому не плевать? Стоит Блэку обо всём рассказать, поползут слухи, и тогда жизнь Саймона будет окончена. Те же люди, что совсем недавно смаковали страдания Натана, тотчас сбегутся к нему, привлечённые обещанием нового пиршества. И единственный человек, способный спасти его от столь незавидной участи, едва ли этого пожелает. Саймон судорожно облизнул губы и переступил через свою гордость. — Прошу, — взмолился он, — пожалуйста, только не… Услышав скрип отворившейся двери, Саймон так быстро захлопнул рот, что чудом не прикусил язык. Благо, договорить не успел. Сдуру он отвёл взгляд от Блэка и увидел маму и целителя, которые вышли из палаты в коридор. Они о чём-то увлечённо беседовали, по всей видимости, оставив главу семейства с Натаном. Сердце Саймона упало. Неужели подслушивали? Мама продолжила беседовать с целителем, но так тихо, что слов было не разобрать, а затем взяла того за руку и крепко пожала. Благодарность с лёгкостью читалась по её дрожащей улыбке и серьёзному взгляду. Напряжение, сковывающее тело мамы, никуда не делось, однако плечи уверенно расправились, отчего Саймон облегчённо выдохнул, пусть и причиной тому был Натан. Пока она не обращала на них внимания, Саймон украдкой покосился на Блэка и стремительно побледнел, увидев, как тот неотрывно смотрит на его маму. Почувствовав чужой взгляд, серые глаза метнулись обратно к нему, а затем губы Блэка тронула вызывающая ухмылка. Нет. Нет. Нет, нет, нет-нет-нет. Решив дерзнуть и защитить маму от кощунственных поползновений, Саймон бросился к ней. Как же хотелось заткнуть ей уши, чтобы оградить от пугающей правды и не лишиться материнской любви, однако она обернулась прежде, чем юноша успел что-то предпринять — кроме того, чтобы схватить её за локоть. Тотчас стало не так страшно. Мама смотрела на него с прежней нежностью — ни тени подозрений. — Солнышко, — улыбнулась Синтия, мимоходом кивнула на прощание целителю и погладила сына по щеке. — Ты разве не хочешь навестить брата? — в вопросе не чувствовалось укоризны, одно лишь удивление, но Саймона всё равно неприятно кольнули её слова. Впрочем, мамино удивление было понятно. Когда целители передали весточку о том, что Натан очнулся, Саймон чуть не самым первым прыгнул в камин, чтобы быстрее очутиться в больнице. Его встревоженность и нетерпение были искренними и необъятными: именно такой реакции от него и ждали родители. Вот только стоило им переступить камин Мунго, пройтись по пахнущим стерильностью коридорам и столкнуться с реальностью, желание поскорее увидеть брата сошло на нет, и теперь сама мысль о том, чтобы зайти в палату, вызывала у Саймона тошноту. Впрочем, едва ли вариант оставаться тут наедине с Блэком прельщал его больше. Саймон вновь рискнул и оглянулся на мальчика, встретился с пугающим, немигающим взглядом и поспешно отвернулся, пока не затряслись поджилки. — Хотел, просто… не решился, — выдавил он полуправду и пристыжено потупился, увидев понимающую улыбку. — Ничего страшного, солнце моё. Знаю, тебе тяжело, — Синтия пригладила его взлохмаченную чёлку и убрала выбившийся локон за ухо. — Но твой брат скоро пойдёт на поправку, — её вера была твёрдой и непоколебимой, подкреплённая знанием: она сделает всё возможное, чтобы эти слова воплотились в жизнь. — Да, придётся непросто, однако всё наладится. Слово в слово, совсем как когда на мощёной дороге Лютного переулка ещё не высохла кровь Натана. Единственное, теперь брат пострадал не из-за дурного поступка Саймона. — Я рад, — отозвался он, вымученно улыбнувшись. — А где папа? Синтия горестно вздохнула: — Захотел побыть с Натаном ещё немного. Скоро придёт, и тогда мы вернёмся в поместье, чтобы собрать одежду твоего брата. Всё, в чём он был… восстановлению не подлежит, а целитель Тёрнер считает, что Натан быстрее поправится, если выберется из больничной пижамы. К чести Синтии, крошечная заминка была настолько едва уловимой, что Саймон расслышал её лишь потому, что стоял совсем рядом. В безмолвной поддержке он взял маму за руку. Его охватило болезненное любопытство: а она видела, что осталось от вещей Натана после нападения? Похоже на то, иначе не было бы этого жуткого затравленного блеска в её глазах. — Вернёмся сюда днём, так что будет время всё осмыслить, — Синтия задумчиво закусила губу, явно подбирая слова, а затем вздохнула: — Если ты захочешь остаться дома, ничего страшного. Мы с твоим отцом понимаем, что видеть Натана в таком состоянии очень тяжело, поэтому если ты отложишь встречу до его выписки, мы не станем возражать. Мама легонько стиснула его плечо, после чего, наконец, решила уделить внимание нежданному свидетелю их семейного горя. Выражение лица Синтии стало отстранённым: ни следа прежней теплоты и участия, — и она царственно кивнула. — Орион Блэк, — певуче произнесла она, — прошу прощения за грубость, мне стоило поздороваться сразу. Беспокойство за сына пересилило этикет. Совершенно излишне так распинаться в извинениях, по крайней мере, на взгляд Саймона. Именно Блэк здесь посторонний, и будь у него хоть капля совести, он бы ушёл, как только их увидел. Но боги, к сожалению, милосердием не обладали. Блэк больше не излучал опасность и хорошенько скрыл свой нездоровый интерес. Спрятал острые клыки и когти, и теперь дружелюбно улыбался Синтии, но в памяти Саймона ещё были свежи его колкие слова. Юноша невольно придвинулся поближе к матери, но старался держать Блэка в поле зрения. Саймон по-прежнему держал Синтию за локоть, готовый одёрнуть её в любой момент. Последнее, чего он хотел — это чтобы мама вела беседы с человеком, который держит зажжённую спичку аккурат над лужей нефти — над его жизнью и репутацией. Но помешать разговору было не в его власти. — К чему извинения, леди Сиро? — делано удивился Блэк с такой любезностью, что — к ужасу Саймона — немного растопил сердце его матери. — Разумеется, для Вас сейчас нет ничего важнее Натана. Слова, прозвучавшие для Синтии совершенно невинно, пребольно вонзились в плоть Саймона, точь-в-точь крюки для мяса. Синтия же заметила иное: как фривольно Блэк называет её сына по имени. — Так Вы близки с моими сыновьями, мистер Блэк? — поинтересовалась она явно не из праздного любопытства, однако Саймону не доставало опыта, чтобы понять, пытается она подловить в чём-то собеседника, или же нет. Впрочем, Блэк бесстрашно вступил в словесную дуэль: — С Саймоном, признаюсь, мы плохо знакомы, а вот с Натаном учимся на одном факультете и, что куда важнее, дружим. — Правда? — непритворно удивилась Синтия, однако вместо ожидаемого сомнения в её голосе прозвучало раскаяние. — Он не говорил, что вы дружите. — Так уж вышло, мы сдружились совсем недавно, — объяснил Блэк, чуть прищурился и улыбнулся ещё шире. А затем вдруг потупился и нерешительно отвёл взгляд. Следующие слова поразили Синтию в самое сердце: — Я был с Натаном тогда, в Хогсмиде. Тихое признание и расчётливо подчёркнутая печаль заставили женщину растерять последнюю осторожность. Она опустила прежде нарочито скрещенные на груди руки и смягчилась. — Да, — теперь Синтия говорила с сочувствием, — помнится, авроры упоминали об этом. Женщина опустила голову, и в этот же миг Блэк бросил на Саймона насмешливый взгляд. Юноша невольно отступил на шаг. Пальцы зачесались вытащить палочку. Но всё это прошло мимо Синтии. — Верно… авроры сказали, что Вы оставались с ним до самого конца. Он продержался до прибытия помощи лишь потому, что Вы и остальные мальчики подлатали его, как смогли. Блэк замер и отчего-то напрягся. Это удивило Саймона, но невозможно было угадать, чем поганца так задели эти слова. — Подлатали, как смогли, это Вы точно подметили, — кивнул Блэк. — А… Вы сами в порядке? — спросила Синтия, окинув собеседника взглядом; повязки сняли ещё несколько дней назад, так что Орион был цел и невредим. — Слышала, Вы тоже пострадали при нападении. — Я уже здоров, спасибо, — степенно отозвался Блэк. — Меня и правда ранили, но Натан отважно защитил меня, — тут он немного помедлил и торжественно добавил: — Лишь благодаря ему я пережил нападение на Хогсмид. И вот тут Саймон здорово струхнул. Дерьмо… — глухо подумал он. Это страшнее какой-то там дружбы. Страшнее любопытства и извращённого желания повеселиться за чужой счёт. Теперь Блэк в неоплатном долгу перед Натаном, и если он решил, что сказанная вовремя правда — подходящая цена за спасение его жизни, то никакие увещевания и обещания Саймона не заставят его передумать. В глазах потемнело, а кровь набатом застучала в ушах. Как? Как Натан умудрился спасти Блэка, да так, что результатом стал сраный Долг жизни? Брат никогда не считался хорошим дуэлянтом, и уж точно в подмётки не годился Блэку, которого годами натаскивали боевые маги с тех пор, как он впервые взял в руки волшебную палочку. Такая нелепость, что хотелось рассмеяться в голос, но разве Блэк стал бы лгать о подобном? Гордость задушила бы эти слухи на корню, не будь они правдой и если бы не сулили определённую выгоду. Взгляд Саймона метался меж его матерью и Блэком, пока юноша судорожно пытался разгадать мотивы поганца. — Этого я не знала, — медленно призналась Синтия и прижала руку к животу. — Ещё мне стоит поблагодарить Вас за то, что не бросили его в беде и постоянно навещаете. Целитель Тёрнер обмолвился, что Вы дежурите у его палаты каждый день. — Иначе и быть не может, ведь Натан — мой друг, — таков был ответ Блэка. Который, впрочем, Саймон едва ли расслышал — слишком уж его поразило ежедневное бдение Блэка. Столь прямой и твёрдый ответ окончательно и бесповоротно растопил сердце Синтии. — Я рада это слышать, мистер Блэк, — на её губах расцвела искренняя улыбка, и только тогда Саймон понял, чего добивался мелкий поганец. Доверия. Невольно задрожали руки. Осознание, что его загнали в тупик, обрушилось на Саймона с головой: теперь-то непросто будет без лишних расспросов объяснить матери, почему он не желает находиться рядом с Блэком. Поздно, ничего не исправить. Поганец с лёгкостью обыграл их обоих: унизил Саймона и лишил право голоса, а затем состроил из себя лучшего друга Натана — в котором, видит Мерлин, тот отчаянно нуждался. Всё, ради того, чтобы втереться в доверие к Синтии. Смешно, но это сработало. — Надеюсь, Вы простите мою дерзость, леди Сиро, но могу я задать Вам вопрос? — Разумеется, но позвольте, для Вас я просто Синтия, — мама сделала шаг навстречу Блэку, и в прямом, и переносном смысле. — Ни к чему друзьям моих детей блюсти излишнюю вежливость. — Тогда прошу в ответ тоже называть меня по имени и обращаться на «ты», Синтия, — за любезно предоставленную возможность Блэк жадно вцепился зубами и когтями, не забыв очаровательно улыбнуться. Саймону хотелось протестующе кричать, однако пришлось стиснуть зубы покрепче. — Знаю, вопрос бестактный, но я переживаю, а Натан вернётся в Хогвартс? После того, как окончательно поправится, конечно. Саймон вздрогнул и покосился на маму. Он и сам не знал, чего жаждет услышать, но ответ требовался ему как можно скорее. Во взгляд Синтии закралось раскаяние, прозвучавшее громче любых слов. — Боюсь, что нет, — мягко отозвалась она, бросив на сына виноватый взгляд. — Учитывая, сколько всего свалилось на Натана, мы с супругом решили временно перевести его на домашнее обучение. Может, он и вернётся в школу — через год или два… мы ещё подумаем на этот счёт. — Понятно, — пробормотал Блэк и отвёл взгляд. Новость о том, что Натан может никогда не вернутся в Хогвартс, — а Синтия явно не желала его возвращения, чтобы было очевидно и для него, и для Блэка, — поразила Саймона до глубины души, но пришлось спешно брать себя в руки: рядом с этим поганцем не стоило расслабляться. — Раз так, можно мне иногда заходить к Натану в гости? — спросил Блэк, начисто проигнорировав испуг Саймона. — Я собирался писать ему почаще, но всё же мне будет ужасно его не хватать… вот я и подумал, может Вы позволите навещать его на каникулах? Когда его выпишут из больницы, конечно. — А твои родители не будут против? — Отец уже разрешил, — с готовностью отозвался Блэк, чем вызвал искреннее изумление и Саймона, и Синтии. Блэки славились своей отчуждённостью и презирали волшебников, не приемлющих Тёмную магию. Общались лишь с представителями других древних родов, сотрудничество с которыми длилось целыми поколениями. Учитывая грандиозный скандал, связанный с Натаном, и малозначительность рода Сиро на фоне остальных, было трудно поверить, что сам Арктурус Блэк одобрил подобного друга для своего сына. Саймон оглянулся на маму, замершую в нерешительности; его сердце стучало так сильно, что грозилось вот-вот пробить грудную клетку. Больше всего на свете Саймон жалел о том, что раскрыл правду о незаконнорожденности Натана. Мама, хоть и не стала парией, всё равно не избежала скандала. Пускай большинство скорее сочувствовало ей из-за громкой измены мужа, чем презирало за обман, Синтия самоустранилась от общества, практически перестала появляться на званых вечерах и балах, дабы сохранить достоинство. Саймону было тяжело осознавать, что его общительная и жизнерадостная мама вынуждена стать затворницей по его глупости. Тонкие намёки Блэка о возможности наладить отношения меж их родами и последующем возвращении в приличное общество казались выверенной жестокостью. Не соглашайся, — хотелось закричать Саймону. — Не слушай его! Жаль, что мама никогда не была сильна в легилименции. Потому она и приняла слова Блэка за чистую монету. — Тогда ждём тебя в гости, — Синтия дружелюбно улыбнулась в ответ. — Пиши в любое время, я передам Натану. Блэк благодарно просиял, совсем как ребёнок. — Большое спасибо, Синтия! Я тогда пойду, потом пришлю Вам сову. Хорошего дня! Низко поклонившись леди, Блэк ушёл чуть не вприпрыжку. Он даже не подумал бросить прощальный взгляд на Саймона, и столь откровенное пренебрежение после словесной дуэли пребольно задевала гордость. Саймон обречённо смотрел Блэку вслед. Его будто препарировали заживо, раскидали по коридору внутренности, велели подобрать сопли и всё начисто убрать. — А он, оказывается, такой милый мальчик, — заметила мама. Ужас на лице сына она почему-то в упор не замечала.***
Бенедикт дождался щелчка закрывшейся двери и только тогда осмелился выдохнуть. На плече по-прежнему ощущалось тепло прикосновения Синтии, которое совсем не хотелось отпускать: видит Мерлин, поддержка ему сейчас не помешает. Он перевёл взгляд на больничную койку, с силой сжимая и разжимая кулаки в тщетной попытке успокоиться. Натан выглядел совсем крошечным. Сын всегда был худеньким, но в больничной хлопковой пижаме совсем потерялся. Рукава болтались, скрадывая мышцы, которых Натан после комы добился с превеликим трудом. Лохматые волосы отросли: будь это самый обычный день, Бенедикт предложил бы сыну подстричься, — а под глазами залегли глубокие тени, отчего лицо казалось совсем бледным. К счастью, под бинтами не было видно ран, колени Натана уютно укутывало одеяло, так что легко представлялось, что они сейчас находятся в любом другом месте. Там, где нет места гнетущим воспоминаниям. Но реальность безжалостна: она не позволила воображению взять верх, ведь Бенедикт не мог отвести глаз от белоснежной повязки на шее Натана, а сам сын сидел равнодушно и неподвижно: точь-в-точь фарфоровая кукла. Взгляд оставался расфокусированным, а лицо — лишённым всякого выражения. Натан никак не отреагировал ни на их появление, ни на разговор с целителем, ни на объятия Синтии. Перед глазами встало заплаканное лицо жены, и Бенедикт судорожно выдохнул. Как же больно ей было, когда Натан безразлично отстранился от материнских рук. Он сверлил взглядом свои ботинки, сглатывая снова и снова, в надежде, что неприятный ком в горле исчезнет и перестанет душить его. Выждал ещё минуту — вдруг Натан узнает его? Тёрнер уверял, что всему виной успокаивающая настойка и новость о грядущей физиотерапии, дескать, Натан полностью осознаёт происходящее, просто немного одурманен; это не могло помочь избавить Бенедикта от боли, стыда и чувства вины — он снова не уберёг своего мальчика от бед. Это ты во всём виноват, — нашёптывал каждый синяк и ссадина, испещряющие кожу сына. Бенедикт закрыл глаза, которые неприятно щипало. Прошу, взмолился он любой могучей силе, способной услышать его зов, пожалуйста… Сделать первый шаг казалось непосильной задачей, подобно подвигу Геракла, но Бенедикт больше не мог стоять в стороне. Подошва ботинка неприятно скрипнула по выскобленной плитке, и голова Натана дёрнулась. Слабо, едва заметно, сын даже не взглянул на него, однако это был первый проблеск сознания. — Натан? — неуверенно окликнул он сына и стиснул кулаки. Натан не отреагировал, но и не отвернулся. В глазах промелькнул проблеск узнавания. Пришлось побороть желание броситься к своему бедному мальчику и крепко-крепко его обнять. В голове непрестанно вертелись слова Тёрнера, и серьёзность, с которой они были сказаны, держала в узде. Не торопите его. Бенедикт отрывисто выдохнул и медленно пошёл вперёд, шаг за шагом, давая Натану возможность запротестовать. Мужчина зорко отслеживал любую форму отказа: будь то вздрагивание, хмурость, да что угодно, что покажет недовольство его сына. Постепенно он обогнул кровать и подошёл к стулу. Чуть придвинув его к Натану, Бенедикт сел. Глаза сына — так похожие на его собственные — бездумно смотрели куда-то за Бенедикта. До мурашек приятное зрелище, поскольку, если честно, он сомневался, что Натан вообще очнётся. Медленно устроившись поудобнее, Бенедикт сложил руки на колени и немного сгорбился, чтобы не возвышаться над сыном. Наступила тишина. Он даже не знал, что сказать. В последнее время они с Натаном толком не разговаривали. Прежнее доверие оказалось погребено под семейными секретами, и Бенедикту пришлось потратить больше двух лет, чтобы вернуть хотя бы отголосок той безоговорочной любви. Это я во всём виноват, — подумал он. Вскоре тишина стала звенящей, больно бьющей по ушам. Но гораздо больнее было видеть Натана таким: безучастным и до жути отстранённым. Первые слова вырвались у Бенедикта до того неожиданно, что он сам вздрогнул. — Я… — Бенедикт облизнул пересохшие губы. — Как же я рад, что ты очнулся, Натан, — он сцепил руки в замок, однако те не перестали дрожать. Голос его по-прежнему звучал надтреснуто, но необходимо было продолжить: — Мы все рады так, что и словами не передать. Натан вдруг посмотрел прямо на него, а затем потупился и перевёл взгляд на отцовское колено. — Мы с твоей мамой сейчас вернёмся домой, соберём одежду поудобнее, — сказал Бенедикт, хотя Натан присутствовал при разговоре с Тёрнером. — Уйдём совсем ненадолго, а потом мама останется с тобой на ночь, целители уже разрешили. Упоминание Синтии не возымело никакого эффекта, хотя возможно эта тема оставалась для Натана болезненной. Бенедикт поспешно добавил: — А ещё мы уговорили целителей позволить забрать тебя домой. В больнице ты проведёшь ещё пару дней, а дома будешь отдыхать и набираться сил, сколько душа пожелает. Невольно взгляд Бенедикта опустился на забинтованную шею. Зубы сжались до скрежета, и усилием воли мужчина посмотрел обратно в глаза сына. Последнее, чего ему хотелось — лишний раз нервировать Натана и заставлять стыдиться своей раны. Останется шрам и будет привлекать немало внимания, но Бенедикт не станет одним из тех, кто будет постоянно на него глазеть. Видят Боги, и без него хватит зевак. Не волнуют его зарубцевавшиеся ткани, он даже благодарен: плевать, как это прозвучит, но шрам — доказательство того, что его мальчик выжил. Натан этой заминки не заметил, а все слова пропустил мимо ушей. Бенедикт шумно выдохнул, не зная, что ещё сказать. — Мы с мамой приняли решение забрать тебя из Хогвартса, — не подумав, выпалил он. — Этот семестр закончится пораньше, но мы в целом против твоего возвращения. Не после всего, что там произошло. Хогвартс лишился права называться самым безопасным местом в Магической Британии, — произнёс Бенедикт с нескрываемой горечью. Вдруг Натан напрягся и сгорбился. Бенедикт мысленно выругался — не стоило затрагивать эту тему. Ни упоминать школу, ни даже намекать о нападении. Мерлинова задница… Тёрнер же предупреждал. Дабы загладить боль от опрометчиво брошенных слов, он протянул к сыну руку. Помедлил немного, после чего коснулся ладошки Натана. Его кожа была чуть тёплой, отчего сразу захотелось сжать руку покрепче, согреть до самых кончиков пальцев. — Теперь всё это неважно. Мы пройдём этот нелёгкий путь с тобой, Нейт, не оставим ни на секунду, — пообещал Бенедикт, украдкой напомнив сыну, как раньше ласково называл его. — Мы всем сердцем любим тебя, сынок: и мама, и Саймон, и я. Мы желаем одного — чтобы ты поправился, и ради этого будем рядом, поможем всем, чем только сможем. Серые глаза, наконец, посмотрели прямо на него; Бенедикт сморгнул подступившие слёзы, но мимолётная радость быстро увяла, когда Натан с выверенной осторожностью высвободил ладонь из его хватки. Стало больно. Нестерпимо больно. Он-то думал, что в его жизни не будет ничего страшнее комы Натана, а неверие, что сын снова откроет глаза, окажется худшим из пережитых чувств. Он ошибался. Угодил в чёртов замкнутый круг, где судьба лениво играет их жизнями и счастьем, точно кошка с мышкой. Бесконечная пытка — только впереди задребезжит надежда, как её отнимают, снова и снова. Бенедикт откинулся на спинку стула и закрыл лицо руками, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. Отчаяние убивало. Из-за него Натан находился в таком состоянии, всё из-за его трусости и нерешительности. Из-за него сын, его яркая звёздочка, погас, став до невозможности сдержанным и подавленным. Из-за него Натан решил, будто не нужен своей семье, из-за него напрочь испортил отношения с Синтией и Саймоном. Мордред, это он виноват, что на Натана напали тогда, в ту страшную ночь Самайна. Бенедикт сам, своими руками уничтожил сына: сам раскрыл мальчикам правду, пропускал мимо ушей поползшие слухи, игнорировал письма и даже не заметил, как Натан стремительно таял у него на глазах. Омерзительно. И теперь оставалось только ненавидеть себя. Он зажмурился, попытался вернуть себе пошатнувшееся самообладание, однако то неумолимо ускользало сквозь пальцы, точно песок. Бенедикт просидел так несколько минут: через силу дышал и мечтал о том, чтобы под его стулом разверзлась бездна, утащила в глубины Ада и избавила от земных страданий. Всё это время Натан сидел, не шевелясь, и безучастно смотрел в никуда. Теперь уже было не так важно, безразличие ли это при виде родного отца, Бенедикт всё равно испытывал постыдную благодарность. Сын не смотрел на него и, тем самым, оказал высочайшую милость — не стал свидетелем его нервного срыва. Он и этого не заслуживал. Запрокинув голову, Бенедикт с силой потёр лицо руками. Затем бездумно окинул взглядом палату: хотелось отвлечься от безразличия сына, больше похожего на фарфоровую куклу, — и вдруг заметил простой бумажный пакет, который Синтия оставила на прикроватной тумбочке. Она была так воодушевлена, но, увидев сына, забыла о своей прекрасной задумке. Бенедикт резко схватил пакет, отчего бумага неприятно затрещала — оглушительно громко в воцарившейся тишине. Мужчина сдвинулся на стуле поближе к сыну, упёрся коленями в матрас и вдруг осознал, что теперь сам избегает чужого взгляда. — Мама купила, — пояснил он, протягивая сыну подарок. — Надеялась, что… что это станет для тебя неплохим подспорьем. Натан безучастно посмотрел на пакет, явно не собираясь даже прикасаться к нему. Бенедикт решил проявить терпение и подождать, — и без того наломал дров — как вдруг, спустя болезненно долгую минуту Натан всё же потянулся к пакету. Мужчина безмолвно наблюдал, как сын медленно вытаскивает чёрный блокнот в кожаном переплёте. А следом и перо изумительного цвета морской волны. Натан так опасливо держал подарки, будто никто прежде не видел ничего подобного. — Это прытко-пишущее перо. С его помощью ты сможешь спокойно общаться, не натруждая горло, — негромко пояснил Бенедикт. — Мы пройдём через это вместе, Натан. Твой голос постепенно вернётся, а если нет — мы непременно отыщем иной способ вернуть тебе дар речи. Прошу, запомни, ты не один. Хорошо? Сын сглотнул и опустил голову, словно пытаясь спрятаться. Он тихонько шмыгнул носом, зажмурился и стиснул зубы. Бенедикту пришлось одёрнуть себя и остаться на месте, хотя до безумия хотелось обнять своего бедного мальчика. Медленно Натан собрался с духом и открыл блокнот. Острие пера зависло над белоснежной бумагой, то приближаясь, то резко отстраняясь, пока сын не решился и не нацарапал что-то на доселе пустой странице. Он долго всматривался в написанное, а затем развернул блокнот к Бенедикту. Тот прочитал: Я хочу домой. — Сынок, — выдохнул Бенедикт; его глаза вновь заволокло слезами. — Мой славный ребёнок, совсем скоро ты вернёшься домой, обещаю. Осталось совсем чуть-чуть подождать. Вот только Натан покачал головой, оставаясь до жути безучастным, равнодушным, вопреки слезам, ручьём текущим по щекам. Видеть своего сына плачущим и раздавленным настолько, что даже успокаивающая настойка не помогала, было невыносимо, так что Бенедикт нарушил обещание и прижал Натана к себе. — Всё наладится. Всё пройдёт. Ты поправишься. Натан уткнулся мокрым лицом в его шею и задрожал. — Ты обязательно поправишься, сынок, — пообещал Бенедикт, уже и сам не сдерживая слёз.***
Прибыв в Англию на корабле, Леопольда уже через час решила, что Англия ей не по душе. На самом деле, не случилось ничего такого, из-за чего можно было столь резко невзлюбить чужую страну, да и её необъяснимое раздражение тоже казалось весьма излишним. Но будто бы одна мелкая неприятность чередовалась с другой, отчего недовольство всё копилось и копилось. Сначала пришлось лавировать по тесным грязным улочкам сквозь толпу магглов, а затем перебираться в Магическую Британию, где народу тоже была тьма. Шум, вонь и чужой страх — всё это пропитывало местный воздух, отравляя её кровь. Быть может, гул густонаселённого города не раздражал бы так Леопольду, не проведи она последние несколько месяцев в Шварцвальде, приглядывая за одним из их самых отдалённых форпостов и разбираясь с бандой распоясавшихся браконьеров. Пожалуй, следовало чуть чаще отдыхать между миссиями и тогда она — возможно — не испытывала бы такого отвращения ко всем этим отбросам общества. Не будь Леопольда так предана своему делу и не люби она Клауса столь сильно, то наверняка скинула бы эту миссию на кого-нибудь другого. Впрочем, ладно, сейчас она отсиживалась в номере скромной гостиницы, расположенной в закоулке Лютного переулка. Непримечательное название даже выеденного яйца не стоило, уж не говоря о вывеске. Леопольда прислонилась к стене у окна и впилась зубами в яблоко, жадно высасывая сок до того, как тот посмеет брызнуть и потечь у неё по руке. Она рассматривала ночную улицу, где туда-сюда сновали едва различимые фигуры: плотные мантии и низко опущенные капюшоны мешали определить даже вид незнакомцев. Подавшись вперёд, Леопольда с интересом наблюдала, как в соседнем переулке совершается сделка: мешок галлеонов в обмен на бутылку с тускло мерцающим содержимым. Покачав головой, она отвернулась, смачно откусила от яблока и вновь оглядела своё временное пристанище. На кофейном столике лежала газета. Леопольда поморщилась от отвращения. Женщина прихватила её по пути, заинтересовавшись темами, которые британское магическое сообщество посчитало достойным обсуждения, однако вкусила лишь горькое разочарование. Ничего удивительного, что нападение на Хогсмид до сих пор гремело на всех заголовках. Эта деревушка и, что куда важнее, расположенная неподалёку школа считались одними из самых известных и значимых мест во всей стране. Любой, кто обучался в Хогвартсе, время от времени захаживал в Хогсмид, так что неважно, имелись ли у рядового мага Британии дети школьного возраста — это нападение, так или иначе, затронуло каждого. И уже неважно, что информация, предоставленная газетчиками, сильно очерняла реальность. Опубликованные статьи не стеснялись в выражениях. Гнев и неистовые призывы к возмездию и правосудию сочились с каждой страницы, каждое нажатие на клавиши пишущих машинок журналистов становился очередным гвоздём в гроб, где покоился авторитет их Лорда. Из-за сраного Бената они теперь по уши в дерьме. На вкус Леопольды любое наказание, которое только мог придумать Клаус, в жизни не окупит подобное фиаско. Леопольда зло откусила от яблока и развеяла огрызок взмахом волшебной палочки. Плод растерял былую сладость. Небрежно вытерев руки о штаны, она подошла к столику и схватила газету. Пришлось продираться сквозь трясину политических высказываний и подстрекательств, прежде чем удалось добраться до небольшой статьи, сделавшей покупку не такой уж бесполезной. Ученик по-прежнему находится в больнице. Настолько безлико ещё нужно уметь написать; любопытно, это редактору настолько плевать, или же семья Сиро озаботилась тем, чтобы имя их сына не фигурировало лишний раз в газетах? Даже полученные травмы были описаны исключительно как «тяжёлые». Впрочем, ей-то плевать. Единственное, что требовалось Леопольде — сведения о местонахождении мальчика, так что теперь она спасена от пролистывания бесчисленных медицинских карт Мунго. Леопольда отбросила газету прочь, мельком зацепившись взглядом за жирный шрифт на последней странице. Сплетни о преждевременном начале каникул разожгли ещё больший пожар в сердцах жителей Магической Британии. Совершенно беспрецедентный шаг, встретивший в равной степени и бурные возражения, и одобрение. За всю историю своего существования Хогвартс никогда не завершал семестр досрочно, и теперь испуганные шепотки звучали тут и там: а вдруг школу закроют навсегда? Потерять одну из величайших магических школ во всём мире… что, интересно, об этом думает Лорд? Гриндевальд высоко ценил маленьких волшебников, это Леопольда знала не понаслышке. Когда-то Лорд спас их с братом от ранней, безвременной кончины на улице и возвысил так, как они прежде не смели и мечтать. Наше наследие. Вот, что видел Гриндевальд в подрастающем поколении. Вопиющее нападение на место, считающееся в их кругу недосягаемым, наверняка здорово его задело. Да ещё и собственные приспешники постарались. Тяжело вздохнув, Леопольда опустилась обратно на диван. Склонив голову набок, она заглянула в папку, которую для неё подготовил Клаус. Леопольда задумчиво постучала ногтем по колдографии Натана Сиро, где тот застенчиво улыбался, а затем медленно потянулась к другой. С колдографии на неё смело смотрела женщина: светлые кудри, пронзительно-голубые глаза и изящные черты лица. Сама красота и утончённость — сразу видно дочь чистокровной семьи. Синтия Сиро. Жена неверного мужа. Мать чужого сына. Слишком добросердечная, что сказывалось на её благополучии. И это показалось Леопольде очаровательным. Она не могла припомнить ни единую аристократку, которая стала бы воспитывать нагулянного на стороне ребёнка мужа наравне со своим наследником, да ещё и любить обоих одинаково. Никакого фаворитизма, оскорблений и разочарования, — ничего, что могло бы разрушить семью. По крайней мере, родители постарались. Губы невольно дрогнули, стоило вспомнить другого сына Сиро и то, что Клаусу удалось на него откопать. Сама будучи сестрой, она не испытывала к Саймону ничего, кроме презрения. Леопольда закрыла глаза, вновь тяжело вздохнула и откинула голову на спинку дивана. Мысли вертелись вокруг матери семейства — Синтии, — которая и станет её ключом к выполнению задания. Быть может, Синтии нужна подруга? Напёрсница? * Или любовница, что уймёт боль от предательства мужа? Леопольда промурлыкала незатейливый мотивчик, приоткрыла глаза и уставилась в потолок. Надо бы разузнать о леди побольше, она, конечно, доверяла Клаусу, однако предпочитала разгадывать загадки самостоятельно. Пока сосредоточится на Синтии, выяснит интересы и характер, а уже потом отправится знакомиться. А там и решит, кем предстанет: подругой или кем-нибудь ещё. Леопольда села, отбросила с лица волосы и направилась к столу. Пускай новостей пока имелось немного, Клаус в любом случае будет рад получить от неё весточку.***
Примечание автора: Саймон: я бедная-несчастная жертва Орион: дерьма кусок — вот, кто ты. _ Орион: *старательно очаровывает Синтию* Тоже Орион, но уже с Саймоном: смотри, не лопни от злости, сучёныш Как и всегда, благодарю от всего сердца, что прочитали новую главу! Если интересно, моя страничка на тамблере всегда открыта, можете делиться теориями, высказать своё мнение, обсудить вышедшие главы или получить ответы на вопросы! Спасибо, мои хорошие! Примечание переводчика: однажды я отгрызу Саймону голову. *Доверенное лицо, друг, ближе которого нет. Человек, которому доверяют безоговорочно. Заканчивала с температурой, так что вычитка могла пострадать. Спасибо заранее за вычёсывание блошек! Если слова вам неизвестны (бедные мои «сонм» и «споро» плачут в сторонке), то, прошу, гуглите…
