Скольжение по Карьерной Лестнице

      Небольшое отступление. Все непонятные и неясные слова будут приведены вместе с объяснением в примечаниях к главам, включая расположение ребят в иерархии мафии и придуманные мной фамилии или города. Приятного чтения…

***

      Воздух казался спёртым благодаря огромному количеству народа, что был заперт в небольшом помещении. Солнечные лучи тяжело пробивались сквозь плотные шторы, пока окно не распахнули настежь, чтобы впустить в комнату прохладный ветер. Отовсюду были слышны недовольные, или, наоборот, восторженные шёпотки. Каждый из говорящих пытался прикрыть рот рукой, подальше от чужих ушей, но даже так можно было разобрать обрывки слов или целых предложений: — …Ты знал?.. — …Как это случилось?.. — …Это было ожидаемо…       Кто-то из середины комнаты звонко хлопнул в ладоши, настойчиво требуя тишины, но спустя несколько минут голоса вновь прокатились по пространству и нарушили тем самым общий покой.       Большинство присутствующих были шокированы скоропостижной сменой власти. В особенности тем, что анонимность бывшего Босса была разрушена, а его тело так и не нашли. Кто-то был рад подобным изменениям, так как был в курсе внутренних проблем семьи, кто-то, наоборот, был возмущён, ведь им было всё равно, кто платит им деньги, или как они были заработаны. Их волновал лишь тот факт, что монеты и купюры безостановочно текли к ним в руки. Однако, как бы там ни было, пришло время перемен.       Мужчины разных возрастов поочерёдно подходили к возвышающемуся над полом креслу, обитому качественным бархатом, опускались на одно колено и невесомо касались вежливо протянутой руки, произнося клятву. — Клянусь в безоговорочной верности, господин Дон…       Хотя слова были фактически те же, интонации разнились от человека к человеку. Большинство давали присягу со всей искренностью, но были и те, кто в открытую язвил и насмехался — глупцы надеются, что им это сойдёт с рук. Сквозь плотно сжатые зубы текли желчь и несерьёзность: наверное кто-то из присутствующих видел себя на месте новоиспечённого Дона. Пускай формальности по голосованию меж капореджиме были опущены, все и так понимали, кто должен в этот момент протягивать руку для получения клятвы.       По правую сторону от нового Босса стоял Джорно. Он оглядывался на происходящий маскарад и ожидал того момента, когда они смогут наконец навести порядок среди зазнавшихся наглых мафиози. Он легонько толкал в бок Мисту, который тщетно пытался сдержать смех, безрезультатно прикрывая рот ладонью. Укоризненные замечания никак не помогали, и вот он уже натянул свою шапку на глаза, опираясь о стену. Рядом с Гвидо стояла Триш и держалась рукой за его локоть. Зелёные глаза наполнились слезами и покраснели, когда она тихо всхлипнула.       По другую сторону стоял вечно невозмутимый, меланхоличный Аббаккио. Однако, в эту секунду каменное выражение улетучилось с его лица, когда он до побеления костяшек сжимал пальцы на дорогом красном дереве. Мелкая, но умиротворённая улыбка покоилась на его лице, он был невероятно горд, и эта гордость теплилась в его сердце все прошедшие в этой комнате часы.       Он резко распахнул веки, когда почувствовал острую боль на онемевшем до этого животе. Зубы до скрипа сжались. Он пытался что-либо разглядеть, а его зрачки отрывисто двигались из стороны в сторону. Темнота перед ним вызвала сильную панику, которая целиком захватила сознание — он начал судорожно хватать ртом воздух, который словно исчезал при попадании в лёгкие. Мужчине приходилось делать всё новые и новые безрезультатные вздохи. Трясущаяся рука сама двинулась к торсу, и вот пальцы наткнулись на что-то мокрое, скользкое и холодящее кожу. Поверхность под ними была будто разорванной, бугорчатой и до ужаса мягкой, а вскоре и вовсе закончилась неожиданным обрывом.       В ушах загудели непонятные ему звуки. Они давили на мозг, вызывая сильные спазмы, но ни один из них он так и не смог разобрать. Ощущение пустоты под рукой лишь усилило панику — страх охватил его. Гадкая эмоция оборачивалась мерзкими нитями вокруг позвоночника и пускала там своим длинные и цепкие корни. Любые мысли вышибло из разума, когда он почувствовал тёплую, но крепкую хватку на своей руке, которая мягко отодвинула её от раны. Он наконец начал разбирать голоса около себя, но лишь обрывками: — …Аббаккио… Прошу, держись… Боже… — тихий, беспокойный голос пробивался сквозь пелену страха и неизвестности, и разогнавшееся сердце мужчины начало понемногу успокаиваться. Картинка перед глазами также начала проясняться, и вот он уже смог разглядеть сначала чёрное пятно, дальше две золотые заколки и светлые, тревожные голубые глаза. По губам мужчины стекала струйка крови, падая на подбородок. — …Это моя вина… Не нужно было оставлять его…       Хватка на руке стала ещё твёрже, и он опустил глаза на свою грудь. На чужих пальцах были размытые пятна крови — его крови. Они хватались за его собственные, скользили и цеплялись за холодную кожу, на контрасте с которой чужая кожа казалась горячее всех источников Тосканы. К окровавленным рукам прибавились ещё одни, более прозрачные, от прикосновения которых по телу прокатилась новая волна боли и отодвинула на задний план все размышления. Никогда в жизни он не испытывал такой боли — она отдавала конвульсиями в конечности, разрывала каждую клеточку его тела и била ножом по нервным окончаниям. Он не смог сдержать крика.       Каждый звук проходился лезвиями по ослабевшему горлу, но остановиться он был не силах, пока не перешёл на неровные хрипы. — …Я здесь, слышишь?.. Терпи… — горячая ладонь мягким прикосновением легла на взмокший лоб и заботливо убрала выпавшие пряди серебряных волос, большой палец начал гладить выступившую на виске пульсирующую вену. — …Терпи…       Леоне сделал глубокий вздох и покосился на казалось бы готовящегося зааплодировать Наранчу. И хотя он и улыбался во все тридцать два, мысли его были далеко. Мальчика постоянно накрывало ощущение, что чего-то не хватает, что-то неправильно, неверно. Он негромко стучал каблуком по полу, скрестив руки на груди. Угнетающую тишину разорвал звонкий, высокий крик, когда он наконец очнулся: — Наранча!       Всё тело ломило и болело, а мышцы окончательно размякли. Глаза залились кровью, от чего всё вокруг казалось красноватого оттенка. Он увидел перед собой несколько фигур, которые постепенно получили более чёткие очертания. Заметив перед собой длинные розовые волосы, Наранча на подсознательном уровне призвал Aerosmith, и тихое жужжание поднялось над их головами. Дьяволо вдруг выставил руки в подчинённом жесте и взволновано произнёс: — Эй, это я, Буччеллати! Успокойся, это я!       Сзади мужчины показался бело-синий стенд, любопытно выглянув из-за плеча хозяина. — Вот, видишь? Это Sticky Fingers.       Наранча болезненно провёл по глазам тыльной стороной ладони, вытирая с них кровь и пытаясь всмотреться в гуманоидную фигуру перед собой. Мысли в голове путались, сваливаясь в кашу, но он всё же отозвал свой стенд, заметив доверительные взгляды остальных. — Господи, ты жив… — произнесла Уна, хватаясь за грудь. — Я уж испугался, что ты помер. — Триш? — прохрипел Гирга, но вышло слишком тихо, он аккуратно потрогал своё горло пальцами. — Миста, придурок. Мы же телами поменялись.       Гвидо смахнул с щёк выступившие слёзы, радостно улыбаясь. Обстоятельства вызвали в голове Наранчи ещё большую неразбериху и смущение. Он быстро осмотрел своё тело на предмет перемен, судорожно проводя руками по груди, но Джорно прервал его, положив руку на плечо. — Мы с тобой вернулись в свои, когда я вылечил тебя. Ты на самом деле чуть не умер, я еле вернул твою душу обратно.       От услышанного что-то сломанное, совсем недавно разрушенное внутри Наранчи, восстановилось и встало на место, а боль уже не казалась такой сильной.       Гирга всё пытался собрать мысли воедино, но те словно специально разбегались в разных направлениях. От долгого ожидания предстоящего момента он искусал себе нижнюю губу, и та стала больше похожа на изуродованный ошмёток. Проходясь по ней языком, он вспоминал, как Фуго постоянно упрекал его за эту болезненную привычку. В конце концов, сейчас он стал важным человеком — приближённым самого Босса.       В иерархии итальянской мафии Дон был самым важным человеком, важнее был лишь Дон Донов. Ни одно решение, ни одно убийство не проходило мимо его ушей — за это он получал немалое количество выручки Семьи. Эта должность требовала справедливости к себе и окружающим, а также огромной ответственности, которую могли вынести далеко не все. Когда каждый вокруг тебе беспрекословно подчиняется, не опуститься до тиранства невероятно трудно. Если и был в семье человек, способный вынести столь тяжелую ношу, то в данный момент он заслуженно принимал присягу.       Положив одну ногу на другую, он всем своим видом излучал галантность и грацию, являясь её полным воплощением. Белый костюм с золотыми вышивками струился по телу, оправляя каждый изгиб, спускался к дорогим туфлям, начищенным до такого блеска, что при желании, с их помощью можно было убить Медузу Горгону.* Запах недешевого парфюма заставлял вздрагивать при его появлении, и всё же, несмотря на внешнее самодовольство, этот человек был воплощением не только грации, но и доброты. Он каждый раз сжимал ладонь, словно очищая её от сказанных в неё ложных фраз. — Буччеллати! Буччеллати, очнись!       Мужчина почувствовал, как его легонько трясут за плечо, от чего к глотке подступила тошнота. — Не дёргай его, он ведь с того света вернулся.       Он почувствовал под собой кровь, вперемешку с дождевой водой, на которой он лежал. Пальцы беспомощно сжимались и распрямлялись, проходясь по мокрому асфальту. Бруно медленно раскрыл сначала один глаз, потом второй, жмурясь от солнца. Тут же попытался согнуть колено, но по мышцам словно пробежал ток. — Подожди, не двигайся. Миста пустил тебе пули в ноги, чтобы Босс не сбежал, — сбоку вдруг появился Джорно, закрывая от него солнечный свет, — Потерпи, сейчас будет больно, — рядом с Джованной материализовался Gold Experience, однако в необычной, видоизменённой форме. Он потянул к нему свои изменившиеся пальцы. По икрам пронеслись судороги, отчего связки начали самовольно сокращаться. На секунду он почувствовал жуткую режущую боль сразу в нескольких точках, но она довольно быстро прекратилась.       Миста помог ему сесть, оперевшись спиной о каменную стену Колизея, после чего Бруно лихорадочно прокашлялся, очищая горло от скопившейся и успевшей сгуститься, крови. — Что с Gold Experience? — сипло спросил Буччеллати, вытирая рот рукавом костюма. — Он приобрёл Requiem благодаря стреле, — Джорно указал на наконечник во лбу стенда. — Мы победили, Бруно.       От услышанных слов в груди мужчины расплылся приятный холод, и сжатые до этого кулаки рефлекторно расслабились. — Почему я жив? Моё тело, оно ведь… — он прошёлся кончиками пальцев по своему лицу, словно заставляя себя поверить в происходящее. — Скажи спасибо этому парню, — Наранча указал большим пальцем на стенд Джорно. Бруно лишь нервно улыбнулся, слегка кивая. — Не понимаю… Я же умер. — К счастью, ненадолго. Когда Silver Chariot Requiem был уничтожен, твоя душа вернулась в тело, так как вторая личность Босса успела умереть, — от упоминания Дьяволо, Буччеллати с отвращением сморщился, — Мы боялись не успеть, но удача была на нашей стороне, — итальянец глубоко выдохнул, освобождая лёгкие от вины и волнения. — Где сейчас Дьяволо? Он мёртв? — поддерживаемый под руки, он направился к выходу из Колизея. — Можно и так сказать. В любом случае, больше нам не придётся о нём переживать.       Оглядывая всех ясными глазами, Буччеллати сжал губы. Процессия невероятно тяготила его — настолько, что будь его воля, он бы и вовсе не проводил её, но того требовала традиция. Воодушевлённый и предчувствовавший будущие действия, каждое его движение было полно вдохновением. Его друзья живы, он наконец сможет освободить как минимум Неаполь от наркотиков, покрывающих город как паутина, и пожирающих юных жителей, словно каракут. Самого его вернули к жизни, дали второй шанс — он ни за что не ослабит хватку.       Он слабо потянул Джорно за рукав, притягивая его ближе к себе. Когда лицо Джованны оказалось у его собственного, он тихо спросил: — Много ещё?       Подросток охватил нахмуренным взглядом предстоящую толпу, которую было не видно самому Дону, после чего также тихо ответил: — Около пятнадцати человек. Продержишься, или устроим перерыв? — Бруно отрицательно помотал головой, подзывая к себе следующего, кто должен был присягнуть на верность: — Нет, хочу покончить со всем этим как можно скорее. Когда представлю тебя — выпроводите всех, хорошо?       Джорно кивнул в ответ и прошептал просьбу Мисте. — Клянусь тебе в верности, Дон Буччеллати.       Сухие губы вновь коснулись его руки, и он шумно вздохнул, прикрывая глаза. Раздражение давно уже закипало внутри, ведь, по его мнению, всё это было необязательно и совершенно не имело смысла. Кем бы он ни был, он такой же человек, как все окружавшие его люди. Кроме того, по его словам, при большом скоплении народа, он и остальные становятся лёгкой мишенью для покушений. Потому, Миста и Sex Pistols должны быть всегда наготове. И наконец, больше всего он боялся стать похожим на Дьяволо — запереться в доме и упиваться собственной властью вместе с кровавыми деньгами, которые лились сквозь его пальцы. При одних лишь мыслях об этом, по коже пробегали мурашки, а дыхание сбивалось.       Когда последний человек встал с колена, Бруно громко прочистил горло, привлекая к себе внимание. Наконец, поднявшись с кресла, он снова подманил к себе Джорно. Накрыв всех строгим взглядом, Буччеллати чётко проговорил: — Официально представляю вам моего Сотто Капо* — Джорно Джованну, за огромные заслуги перед семьёй и мной лично, — он положил руку на его плечо, когда тот учтиво поклонился, прижимая подбородок к груди. — С этого момента, он отвечает за действия всех капореджиме.       Подняв взгляд, Джорно осмотрел толпу гангстеров, прижал руку к груди и ещё раз поклонился. В тяжёлой и напрягающей тишине, мафиози сделали то же в ответ.       Когда большинство человек оказалось за дверью, Бруно наконец блаженно выдохнул, оседая на стол, и накрыл глаза ладонью. — Что же, это происходило немного дольше, чем предполагалось, — из черепахи, сидевшей на столе, у окна, выглянул Жан-Пьер. — Это точно, мистер Польнарефф, — Наранча повернулся к Бруно. — Поздравляю с назначением, Буччеллати. Или теперь мне звать тебя «Дон Буччеллати»? — Боже, уволь, — прошипел мужчина сквозь пальцы. — Чтобы я не слышал этого от кого-либо из присутствующих. По крайней мере, пока мы наедине, ясно?       Отложив пистолет в сторону, Миста подошёл к Дону. — Что же ты сделаешь в первую очередь, Буччеллати? Мы так долго стремились к этому хэппи-энду, и вот, схватили Фортуну за… — Не продолжай, — ожидая не слишком приятных подробностей, Бруно поднял ладонь вверх, — Я не знаю. Я бы даже сказал — я в растерянности. У нас очень много дел впереди, и ещё больше проблем, которые нужно исправить, — размяв плечи, мужчина подошёл к сидящей в кресле Триш. Она очень давно просилась посидеть в нём, капая всем на мозги. — Однако, есть кое-что, что я хотел бы прояснить прямо сейчас, — Бруно присел перед девушкой на колени, взяв её руки в свои, — Ты ведь думала, что будешь делать дальше? Что бы ты не решила, я обещаю — организация берёт тебя под своё покровительство и поможет с любыми начинаниями, — от его голоса на душе становилось тепло и уютно. Он оборачивал шёлком каждую фразу, и какую бы чушь не говорил — каждому слову хотелось верить. — Да, я думала об этом. Я очень благодарна тебе, и всем вам, ребята, — обернувшись, она одарила каждого нежным взглядом. — но за последнее время я поняла, что подобная жизнь не для меня. Постоянные волнения, погони, битвы… Ты говорил о своём домике в Позиллипо… — Он твой, если хочешь. Девушка расплылась в улыбке и благодарно кивнула. — Я хочу закончить школу и поступить в музыкальное училище. — Если тебе что-то понадобится — сразу говори. Столь умиляющую сцену прервал Гвидо, хлопнув в ладоши: — А теперь, друзья Боссы и Подручные, я предлагаю хорошенько напиться, — он схватил Аббаккио и Наранчу локтями за шеи, не обращая внимания на недовольный взгляд Леоне. — Думаю, мы заслужили.

***

Несколько дней спустя…       Часы только-только пробили семь вечера, а голова Бруно уже раскалывалась. Рабочий стол босса был целиком завален документами, договорами и прочей макулатурой — нельзя было даже увидеть и кусочка незанятой деревянной поверхности.       Мужчина устало потёр пальцами переносицу и запрокинул голову вверх, окидывая взглядом часовые стрелки. — Ладно, достаточно… — прошептал Бруно и тут же нахмурился из-за мысли, что он начал разговаривать сам с собой. Он медленно расправил ноги и уже готовился встать, как в тяжелую дверь негромко постучали. Буччеллати раздражённо выдохнул, принимая официальное положение. — Прошу.       Из открытой двери показался Наранча в своей неизменной одежде. Как бы Бруно не пытался уговорить его носить что-то посолиднее, мальчик упрямо стоял на своём, так что итальянец вовсе откинул эту идею. — Босс… — он кротко вошёл в кабинет, придерживаясь руками стены.       Бруно кинул многозначный взгляд на стоявшего возле двери охранника, и тот спешно покинул помещение. Несмотря на это, Наранча продолжал стоять на месте, насупившись и теребя пальцами край своей набедренной повязки — носок его туфли вырисовывал узоры на коричневом ламинате.       Подобное поведение уже успело насторожить Дона. Вечно энергичный и жизнерадостный мальчишка сейчас был похож на смущённую школьницу, пойманную учителем за курением. Бруно жестом попросил парня сесть на стул. — Буччеллати, я… — он резко замолчал, оседая в кресло, словно ему перекрыли доступ к кислороду.       Мужчина видел, как дрожит его кадык и весь он в целом. Быстро встав с места, он обошёл письменный стол и сел на его край, наклонившись ближе к напарнику. Глаза его успели покраснеть, а зрачки рассеяно бегали из стороны в сторону.       Лишь раз в жизни он видел этот взгляд в глазах Гирги. Мутный, потухший и беспомощный. Испуганный. Он смотрел таким взглядом в спину команде, когда она садилась в лодку и поспешно отплывала от берега. Бруно видел крупные капли в уголках его глаз и ему так сильно хотелось прижать мальчишку к себе. Успокоить и сказать, что всё будет хорошо. Но он не мог. Кроме спешки его останавливал тот факт, что он сам не был уверен в благосклонности судьбы. Не был уверен, что доживёт до следующего Рождества. — В чём дело, Наранча? Ты в порядке?       Он положил руку на острое плечо и легонько сжал. От этого прикосновения парень вздрогнул и ещё сильнее сжал пальцы на ткани. — Я… Кое-что случилось только что… Я кое-кого нашёл, и… У меня есть к тебе просьба, Буччеллати. Бруно заметил, как Гирга попытался вложить всю уверенность в свою речь, в особенности, когда произносил его имя, но дрожащий, неровный голос с треском сдал его.       Буччеллати не нужно было слышать эту просьбу вслух, он уже почувствовал её в словах парня. Не нужна была никакая телепатия, чтобы понять, о чём он хочет его попросить. Мужчина широко улыбнулся и похлопал ладонью по плечу Гирги. — Да, Наранча. Конечно да. Он может вернуться. Я бы никогда не смог отказать ему в этом. Глаза мальчика влажно заблестели, вокруг них быстро образовались мелкие морщинки, а уголки губ потянулись вверх, но как-то отрывисто, словно непроизвольно. Бруно почувствовал, как мышцы Наранчи начали сокращаться под его ладонью. — Правда? — Я ведь сказал. — Чёрт, а я так волновался… — он быстро вытер глаза тыльной стороной руки. — Думал, ты не разрешишь.       Буччеллати скрестил руки на груди и постарался вернуть серьёзность на своё лицо, но вышло не слишком удачно. — Тогда, на берегу, я сам дал ему выбор. И он сделал его. Поступил так, как посчитал нужным. И я бы даже сказал — он принял верное решение, так как вся затея была смертельно опасной. Трое из нас находились между жизнью и смертью. Он нагнулся ниже и заглянул парню в глаза. — Я бы не простил себе гибели кого-то из вас. Никогда бы не простил, — хотя Наранча и поддерживал зрительный контакт, мысли его были точно не здесь. — Всё это было лишь моей идеей и Фуго вполне рационально её не поддержал. Я не могу винить его за это.       Прошло около пятнадцати секунд после того, как Бруно замолчал, а Гирга так и смотрел немигающим взглядом сквозь его лицо. Буччеллати негромко усмехнулся, опираясь руками о стол. — Я, честно говоря, удивлён, что ты так долго продержался, прежде чем спросить меня об этом, — он взмахнул рукой, укладывая ногу на ногу. — Ну, беги давай. Я вижу, как тебе не терпится. Вперёд.

***

      Небо окрасилось в тёплый малиновый оттенок, разгораясь алым по направлению к горизонту. Восходящее солнце пронизывало его яркими линиями. Мягкие солнечные лучи ложились на бледную кожу Фуго, пока его пальцы со звоном стучали по клавишам. Этот звук успокаивал его, помогал хотя бы на время забыться, отвлечься от навязчивых мыслей, разъедающих его сознание каждую минуту. Негромкий стук фингеров напрочь выбивал их из ума, оставляя набухшую пустоту, и тогда, на его губах появлялась невероятно редкая улыбка, которой радовался даже сам Паннакотта.       Из под его пальцев выходила складная мелодия, сливаясь с воющим ветром — он представлял, как сам уносится вместе с ним вдаль, к краю света. Растворяется в муссоне, расщепляется на атомы и не чувствует давящей боли, засевшей в его груди, пробивающей его лёгкие и разрывающей на части. Он пытается ощутить музыку кожей — делает всё что угодно, только лишь бы не чувствовать муки совести. Он так долго не продержится.       Мышцы рук затекают и немеют. Он отнимает запястья и разминает их, крутит из стороны в сторону, когда слышит звук падающих в потрёпанную шляпу монет. Ну, это хоть что-то.       Рабочий день, если его можно было так назвать, прошёл не слишком удачно. Но Фуго всё равно, он давно прекратил думать о чём-то подобном, хотя бы потому что в его голове нет места таким мыслям.       Он идёт по морской пристани, хочет задержаться здесь ненадолго, вдохнуть солёный воздух и подышать полной грудью. Его руки упираются в перила, глаза блаженно закрываются. Ложное удовольствие. Но, пускай будет и так, его это не волнует.       Ревущий ветер треплет его волосы, развивает их и щекочет нос. Он делает глубокий вдох и также шумно выдыхает воздух. Пальцы сжимаются на покрытом потрескавшейся краской дереве, и он поднимает голову так высоко, как только может.       Он уже поворачивает торс, чтобы уйти, как вдруг слышит стук каблуков по прогнившим доскам. Кто бы это ни был, он прямо сейчас бежит к нему. Фуго безуспешно пытался подавить чувство самосохранения. Его подсознание хочет вызвать Purple Haze, но он стоически воздерживается. Стук каблуков останавливается примерно в десяти метрах от него, и парень медленно открывает глаза, поворачивая голову.

***

      Короткие растрёпанные волосы закрывают знакомое лицо, а розовый свет обрамляет его силуэт, словно ангела. Он светится, горит алым пламенем. Пряди волнуются на ветру, но он не двигается. Лишь смотрит на него, вглядывается в глаза, так глубоко, как только он и может.       Фуго стоит и не может поверить. Где то в разуме проносятся воспоминания, щемящая боль в сердце, когда ему показалось, что он слышал звук гудения боинга у себя над головой. Как ему снились странные, ненадёжные сны с белоснежными цветами и длинными лианами, обвивающими тонкие запястья. Он чуть не задохнулся в ту ночь.       Мысли напрочь исчезают из головы, а глаза начинает неприятно щипать. Он чувствует, как по щекам катится обжигающее тепло, а прохладный ветер леденит открытые участки кожи. Его пробирает озноб и он зябко вздрагивает.       Делает шаг и протягивает руку, вытягивает пальцы, но тут же оступается, возвращаясь на шаг назад. Делает ещё одну попытку шагнуть вперёд и чуть не падает. Колени совершенно не держат, и он еле сохраняет равновесие.       Голос осип от ветра, он тихо хрипит и втайне надеется, что человек перед ним услышит его. — Наранча…       Они оба стоят, подхватываемые потоками воздуха и молчат, не в силах произнести и слова. Наранча делает шаг вперёд, и точно также оступается. На его лице появляется ласковая, радостная улыбка, от взгляда на которую Фуго хочет разрыдаться. Он и так это делает.       Гирга всё же решается и идёт к нему. Сначала медленно, короткими шагами с перерывами в несколько секунд, потом ускоряется. В итоге почти бежит. Он останавливается в двух метрах, замирает в неловком перформансе с протянутой ладонью и прямыми пальцами. Цепляется за напряжённый между ними воздух. А Фуго не может двигаться. Ноги не слушаются, он может лишь громко хватать ртом воздух и непроизвольно глотать слёзы.       Наранча делает резкий рывок и прижимает Фуго к себе, обхватывает его своими длинными худощавыми руками. Так быстро, что Фуго не сразу осознаёт, что происходит. Лишь спустя полминуты он кладёт руки на чужую поясницу и прижимает так сильно, что сам начинает задыхаться. Слышит тихий, сдавленный смешок, уходящий ему в грудь. — Я уже подумал, что ты не хочешь меня видеть, — каждое слово врезается в память, раскраивает череп. — Боже, я бы никогда… Наранча…       Всё, что ему удаётся прошептать в чужую шею, это имя. Он сжимает пальцы на его майке и стаскивает в складки, пока из горла вылетают всхлипы. — Ты что, плачешь? — Я не… Чёрт возьми, да! — он усмехается сквозь слёзы и пытается остаться в этом моменте навечно. — Да, я плачу, придурок! Я ведь… Я думал, что больше тебя не увижу.       Тело в его руках замирает, и Наранча медленно отстраняется, держась руками за его предплечья. Заглядывает в опухшие глаза. — Ты серьёзно? Ты думал, что я умер? — Нет, я… Не совсем. Я думал, что даже если ты и выжил, ты меня возненавидишь. Или я тебя… — он стыдливо опускает взгляд к полу, отрывисто вздыхая. — Ну, и кто из нас придурок? Хотя… — Наранча игриво улыбается, невинно и по детски. — На самом деле, я и вправду умер. Был мёртв какое-то время.       От этих слов что-то происходит внутри Фуго — его сердце разгорается пожаром. Неужто?.. Он ведь знал, он чувствовал…. Мурашки поднимаются по его спине прямо к позвонкам. Он ещё раз тихо всхлипывает. — Я…Ты… Ты ублюдок, Наранча!.. Я так волновался. Господи… — он мотает головой, стряхивая с щёк соль. — Эй, я ведь здесь. Я жив, всё хорошо.       Паннакотта поднимает глаза и не двигается. Да, это так. Он здесь, всё в порядке. Руки сами тянутся к нему и притягивают к себе, он снова прячет лицо в стыке его шеи и плеча, пока чужие руки гладят его по спине и Наранча глупо смеётся. Они просто стоят так минуту, может больше. Ему нужно это. Нужно, как никогда в жизни.

***

      Они находятся в приёмной вдвоём, в неловком молчании, которое, кажется, можно разрезать ножом. Гирга никогда не был таким молчаливым.       За дверью слышатся звонкие голоса, перебивающие друг друга, немного рассеянные и запинающиеся. Спустя мгновение, дверь открывается — из неё валится целая толпа людей разного роста и телосложения. От них всех несёт алкоголем. Так сильно, что Фуго негромко чихает.       Последний человек задерживается в проёме и, вроде как, пожимает руку: — Благодарю вас, Дон Буччеллати, я обязательно передам всё своему боссу, всё, до последнего слова.       Он окончательно выходит с широкой, радостной улыбкой на лице и громко хлопает дверью.       Дон Буччеллати. Слова режут слух и Паннакотту пробирает мороз. Наранча рядом успокаивающе сжимает его плечо и направляется ко входу в кабинет, подзывая друга с собой.       Вход в помещение вызывает у Фуго самый настоящий ужас. Перед его глазами всплывает надпись «Забудь надежду всяк сюда входящий», и он в полной мере ощущает чувства грешников на себе. А грешник ли он?       Дверь со скрипом отворяется и винный запах бьёт в нос. Дурманящий, пьянящий каждый закоулок души. Буччеллати никогда не пил.       На столе стоят несколько пустых бутылок от недешёвого вина. Комната хорошо освещена, и Фуго видит стоящего спиной к нему Бруно. Он впервые видит его настолько уставшим и измотанным. Плечи расслаблены, сам он выглядит куда более домашним, нежели прежде. И всё же у Паннакотты замирает сердце при взгляде на фигуру перед собой. Он горит, сгорает дотла.       От звука шагов Бруно оборачивается с удивлённым выражением лица. Осматривает зашедших посетителей своим надёжным, облегчающим взглядом.       Кричи на меня, ругай. Я заслужил это в полной мере. Только сделай что нибудь, иначе я сгорю прямо здесь. Парень жмётся, хочет исчезнуть, провалиться сквозь землю. Утонуть, застрелиться, просто раствориться. Он ожидает самого худшего, от нетерпения сводит скулы.       Неожиданно, лицо Буччеллати расплывается в тёплой ласковой улыбке. Он раскрывает скрещенные до этого руки. Поза покорности. Тихий голос: — Фуго. Нет. Ты слишком добр. Слишком добр и благороден. Не надо, я не заслужил этого.       Он подходит ближе к нему и дружественно хлопает по плечу. В ответ, Фуго лишь опускает глаза. Вина прожигает всё глубже. — Я очень рад тебя видеть. Мы хотели позвать тебя ещё раньше, но не знали, где тебя искать. И вот, Наранча случайно заметил… Фуго сильно жмурит глаза, сжимает кулаки и перебивает. Не в его стиле, но он не может иначе. — Прошу, прости меня, Буччеллати. За то, что произошло в тот день… — Перестань, тебе не за что извиняться, — на его лице изображено искреннее удивление и тревога. — Я не сержусь на тебя. И остальные тоже. Ты принял благоразумное решение. — И всё же… Мне ужасно жаль, что я поступил так с вами.       Бруно смотрит на него с материнской любовью и нежностью, и у Фуго сжимается сердце, в горле встаёт ком. Он падает на ослабевшие колени и хватает Буччеллати за руку, притягивая её к своему лицу. — Брось, тебе не обязательно это делать, здесь же никого нет, — голос, словно пластырь, залечивает и новые, и старые раны. Шрамы, оставшиеся из далёкого прошлого.       Прошлого, из которого Фуго помнит каждое мгновенье, каждое слово. — Не хочешь ли ты присоединиться ко мне, Паннакотта Фуго?       Тогда он увидел его в первый раз и жизнь парня на корню поменялась. Он помнил, как просил Бруно не жалеть его, и всё равно принимал родительскую ласку по ночам, когда он в страхе дрожал, сидя на промёрзлом полу и прислонившись спиной к кровати. Принимал утешительные поглаживания по спине, когда низким голосом рассказывал о своих кошмарах. — Всё будет в порядке. Просто расслабься…       Грязные прикосновения по всему телу, капли крови, падающие с учебника наземь. Тяжёлое дыхание и всепоглощающая паника.       И вот его спокойно выслушивают, шепчут ободряющие слова, от которых всё внутри наполняется спокойствием — тёплым и густым, словно патока.       Помнит, как он помогал ему справляться со его необузданным гневом, воплощением которого является его стенд. Как он бросался к нему, хватая за кисти рук и удерживая лицо, чтобы он смотрел лишь на него в мгновение слепой ярости. Как он не побоялся подойти к нему, когда рядом бушевал Purple Haze, капая слюнями на асфальт, не испугался его импульсивности и потенциальной опасности. — Фуго! Фуго, смотри на меня! Я здесь, Фуго, успокойся!.. Спокойно.       И он успокаивался. Начинал дышать ровнее, разжимал ладони, ранее сжатые в кулаки и смотрел на них, не веря, что он и вправду это сделал. А Буччеллати не называл его сумасшедшим, диким и опасным для общества, нет. Он лишь улыбался, ободряюще хлопая его по плечу и хваля за небольшой, но всё же какой-то прогресс.

***

— Я знаю. Но я хочу, — ответил Фуго скорее самому себе, нежели Бруно, после чего тихо прошептал, прижимая его ладонь к губам. — Клянусь тебе в верности, Буччеллати…       Вся та поддержка, которую он ему подарил, и за которую Фуго никогда не сможет отплатить. И вина, которая гложет его всё то время, прошедшее после его ухода из команды. Всё это терзает его. Всё, что он может — это попытаться выразить благодарность, но у него не получается и это.       Он складывается пополам и вновь плачет — уже второй раз за день. Плачет громко, прижимая сгиб локтя к лицу. Плечи его трясутся, ровно как и пальцы.       Где-то в глубине души он знал, что Бруно именно так и поступит. В этом весь Буччеллати — само сострадание, даже если сам Фуго считал, что недостоин его сейчас. Но он всё равно садится рядом с ним, опускается на колени и осторожно отодвигает его руку от головы, смотрит в глаза, и Паннакотта начинает плавиться изнутри. — Всё в порядке, Фуго. Если тебе так будет легче, то я прощаю тебя, слышишь? Я прощаю тебя…