Цветок померанца

Саженях в десяти от дома, возле пруда, располагалась небольшая беседка. Если бы не густые кусты сирени — которые, впрочем, уже отцвели, — вокруг беседки, полуденное июльское солнце нещадно пекло бы и здесь. Лизавета любила эту приятную прохладу, и потому часто бывала здесь летом — когда читая книги, а когда глядя на кружащихся над водою стрекоз. Вот и сейчас сидела она на скамье, разведя руками плотные листья и глядя на крыльцо дома. Там кипела жизнь: старые ступени меняли на новые, и плотники — молодые, сильные крестьяне — споро прилаживали новые доски. Лизавета не могла различить их лиц, но один плотник чем-то выделялся среди других. Не то фигура его, приземистого и коренастого, не то быстрые движения привлекали всё её внимание, и Лизавета, не отрываясь, следила за ним. Голоса крестьян хотя и слышались, но слов разобрать было нельзя. Самый громкий голос — Лизавета не сомневалась в этом — принадлежал тому самому плотнику. Этот работник говорил и чаще, и больше своих товарищей, вероятно, делая приказания или давая советы. Лизавета вздохнула и отпустила ветви. Не должно было засматриваться на деревенских парней — девушка из благородной семьи, да ещё и невеста, обязана вести себя скромно, тем более, что сегодня приедет жених со своим отцом. Это будет уже второе их посещение: третьего дня приезжали они на обед. Тогда жених не то, что не понравился Лизавете — он показался ей совершенно неинтересным. За весь обед не раскрыл и рта — исключая, разумеется, случаев, когда он подносил к губам вилку. После чая Лизавету попросили сыграть на клавикордах — и после он только бросил ей «charmant»*. Вполне натурально, что от брака она не ждала ничего хорошего; только воля родителей — закон. Голоса плотников умолкли, зато послышался стук копыт. Лизавета снова раздвинула ветви сирени: цугом запряжённая карета въехала на двор. Гайдуки спрыгнули с запяток, с грохотом опустили подножки. У дверей дома показались старик в придворном екатерининском мундире и мужчина уже не молодой, но ещё и не старый, во фраке. Лизавете тоже следовало бы идти к дому. Снова смотреть на этого скучного жениха, снова стараться не зевать, снова сидеть в душной комнате, где не только не проветрили, но даже не курили свечек, — а на другом берегу пруда деревья парка манят её, шелестя листвою; а дальше — поля и луга под голубым безоблачным небом, где вьются жаворонки! Неужели же ей придётся вернуться? Раньше Лизавете не запрещали гулять по лесам да полям и читать там роман, но сегодня был особый день. «Мать выбранит — но какая погода!» — так думала она, но не решалась убежать. — Барышня, да где же вы? — К беседке брела нянюшка, которую, должно быть, послали искать Лизавету. И Лизавета перелезла через перила — увидь её кто-нибудь сейчас, ни за что не поверит, что она воспитана хорошо. Она бежала по крутому берегу пруда, путалась в высокой некошеной траве, чуть не падала — и это было много лучше, чем чинно обедать. Вот она в парке, и прямые как стрела аллеи ведут её ещё дальше. Вот уже и луга — и вьётся тропинка, и драгоценными камнями сверкают кашки и васильки. И вот наконец лес — стройные сосны уходят прямо в небо, и витает в воздухе сладковатый аромат хвои. Пускай она забыла шляпку и шаль, пускай её потом ждёт выговор — зато она не забыла взять книжку, томик Карамзина, и теперь Лизавета может присесть на поваленный ствол на краю полянки и спокойно читать, ни на что не отвлекаясь и не думая о скором будущем. Немного времени прошло в тишине: раздались голоса, и на опушку вышло несколько мужиков. Она взглянула на них, и сердце её затрепетало. В одном из мужиков Лизавета признала плотника, за которым так пристально следила давеча. Такого же цвета рубаха, те же светлые волосы — а лицо его она опять не могла рассмотреть, ведь крестьяне низко склонили головы перед барышнею. Ей хотелось заговорить с ним, да только как же это сделать? Он, конечно, не знает французского, а Лизавета не может изъясняться на русском так, как это делают крестьяне — свободно и быстро, точно стрекочут кузнечики.