Цветок померанца

Лизавета подумала ещё несколько времени, а потом, наконец решившись, сказала: — Прекрасный сегодня день, не правда ли… господа? Крестьяне смешались: виданое ли дело, барская дочка заговаривает с ними, да ещё так ласково и приветливо! Некоторые, посмелее, подняли головы и посмотрели на Лизавету; другие же принялись мять в руках шапки. Взглянул на неё и понравившийся Лизавете плотник. Солнце, проникая сквозь кроны сосен, причудливыми пятнами освещало его лицо. Чуть волнистые волосы, придерживаемые тесёмкой, открывали крупный лоб, который уже успели изрезать морщины. Сейчас плотник хмурился — но как хорошо, думала Лизавета, будет его лицо, когда он улыбнётся! Лизавета кивнула ему: не бойся, мол, меня. — Пойдёмте, что ли, — проронил кто-то из крестьян. Они и впрямь собрались было уходить, но Лизавета остановила их: — Зачем вы бежите меня? Останьтесь, побеседуемте. «Что я такое делаю? — пронеслось у неё в голове. — Это же совершеннейшее нарушение всех правил». Однако сколь немыслимым казался её поступок, столь же притягательным было и общение с крестьянином; запретный плод сладок — и потому Лизавета ещё сильнее желала хоть минуту поговорить с плотником. — Не след нам гуторить с вами, барышня, — сказал он, всё ближе сдвигая густые брови. — Дело Никола говорит, — поддержали его. — Пойдёмте, братцы. Крестьяне ушли, и Лизавете отчего-то стало грустно. Будто туча набежала на небо — померкло сияние этого ясного денька, пропало очарование лесной опушки. Даже книга уже не интересовала её, и птичьи трели стали лишь раздражать Лизавету. Уныло зашагала она к дому — что-то ждёт её там? Чего ради стоило ей покидать беседку?

***

— Что это ты выдумала? — холодно спрашивала её мать. Гости уехали, так и не дождавшись возвращения Лизаветы, и потому можно было не стесняться в выражениях. — Ничего. — Лизавета перебирала своими тонкими пальцами носовой платок, опускала глаза: ей было стыдно за свой поступок, не принёсший решительно никаких плодов, и она уже готовилась выслушивать строгие замечания. Впрочем, нотаций не последовало. Мать внезапно смягчилась и запричитала: — Ведь ты такая благоразумная девочка, такая послушная! Впредь ты будешь вести себя хорошо, правда? — Правда, маменька, милая, правда, — отвечала Лизавета. — И мы так будем скучать по тебе, когда ты уедешь… — Мать вытерла слезу широким рукавом куцавейки. Лизавета не понимала, что же такое происходит. Неужели мать лишилась рассудка? — Пётр Иванович через Ивана Петровича сделал насчёт тебя пропозицию, — объяснила мать. — Мы с отцом советуем тебе… мы просим тебя принять его предложение. Лизавета почувствовала, как у неё начинает кружиться голова, как на глаза наворачиваются слёзы. Конечно, Пётр Иванович владеет тысячами душ и тысячами же десятин земли; этот брак — единственная возможность хоть немного улучшить дела родителей Лизаветы. Но ей придётся распрощаться и с относительной свободой, и — что сейчас расстраивало Лизавету сильнее всего — с возможностью хоть изредка видеть плотника Николу. — Позвольте мне подумать немного, — ответила Лизавета. Она прошла в антресоли — туда, где была её комната; села, подобрав ноги, на кресла и погрузилась в размышления. Невесёлые были её думы. Дочерний долг — повиноваться родителям, и надобно в полной мере исполнить его. Только как же пересилить себя, как заставить полюбить того, кто тебе неприятен, и как забыть того, кого ты уже почти полюбила горячо, всем сердцем? Лизавету развлёк стук в дверь. Горничная Василиса вошла в комнату: — Позвольте, барышня, завтра ввечеру отлучиться. — Пожалуй, можно, — сказала Лизавета. — А зачем тебе? – Праздник в селе будет, там, поди, весело. — Кто же туда приглашён? — Лизавета надеялась, что разговор сможет немного рассеять её грусть. — Да никто, — пожала плечами Василиса. — Кто захочет, тот и придёт — а захочет много кто. — Ну, хорошо. — Надежды её не оправдались, и слушать горничную было ещё более тошно, чем сидеть в тишине. — Ступай.