Васильковый яд

Свинцовое тёмное небо особо не предвещает ничего хорошего, особенно вкупе с далёкими раскатами летнего грома да со спёртым запахом душного дождя в наэлектризованном воздухе. Федя боялся таких ночей, несмотря на то, что был весьма бравым воином и на поле битвы всегда скакал в числе первых с саблей наголо. Что-что, а природа – не татары, которых русские богатыри рубили направо и налево; природа не предсказуема. И тем она страшна. Царь же в такие ночи особенно любил молиться. Он считал, что поскольку он родился в грозу, то она должна ему помогать. Но особого облегчения души в эту ночь он что-то совсем не чувствовал. Только вчера ему донесли о победе над татаровым войском под Рязанью. Сердце государя после этой вести сразу сделалось неспокойным. Федька его как раз с войском бравых ребят до ужаса довольный ускакал два дня назад, да так и не воротился. Не к добру это. Птицы крупными стаями начали собираться над Слободой, беспрестанно заунывно крича. Не нравилось это Грозному. Летнее небо заволокли тёмные тучи, и уже как два дня ни света яркого солнечного, ни капли тяжёлой дождевой. Всё будто держало в каком-то странном напряжении, томительном ожидании не пойми чего. Не по душе это было царю Московскому. Ни над чем не хотелось думать, что-то решать, кого-то пытать, слышать крики да постоянные челобитни — хотелось просто запереться в своей опочивальне, да сказать Малюте, чтоб и сам не являлся к нему, и других не пущал. Дума крепкая заволокла сердце царя, а отпускать никак не хотела. А дума эта звалась Федорой Басмановым, верным слугой царёвым, да имела ясные горечавковые глаза с долей лукавства, чёрные смоляные шелковистые волосы, собольи брови и уста сахарные, что слаще любой ягоды летней. Другими словами, дума эта была краше весны и пьянее лета. И царь эту думу-думушку вечно холил и лелеял. Любил он жемчугами Федору свою ясную осыпать, серьги да перстни с разноцветными каменьями дарить, но к делам своим не подпускал и опальничим не жаловал – разграничивать хотел пристрастия свои да дела государственные. Душно было государю без Федоры его верной. Ничего он не мог без него делать – ни казнить, ни миловать. И от бессилия такового не любил царь-батюшка такое состояние, хандра на него тяжёлая в это время находила. И все его люди прекрасно знали об этом обычае, а потому на рожон не лезли – жизнями уж больно дорожили. Но вот наконец послышался радостный перезвон бубенцов на праздничных уздах лошадей и заливистый смех в такт. Царь, узнав его, было просиял, но, вспомнив, что находится сейчас в окружении бояр своих верных, быстро нацепил маску вечного недовольства. Вскоре по ступеням, оббитым красным сукном, послышались быстрые удальские шаги, и в дверях наконец появился младший Басманов – довольный до ужаса, с растрёпанными вороными кудрями да с огоньком в глазах ясных. Молодой опричник, только зайдя в палаты царские, тут же бесстыдно и весьма характерно для себя ухмыльнулся, заметив на себе внимательный и радостный взгляд царя. Басманов с совершенно спокойною и довольною собой ухмылкой на сладостных устах размеренным и каплю женственным шагом подошёл к трону царскому, да так и повалился в ноги государю. Любил он красивые эффекты больше жизни своей никудышной. — Царь-батюшка, чай, прогнали мы татар с земли Русской да урок им преподали, чтобы духу их тут боле не было, — с заметным лукавством и столь милым сердцу залихватским удальством в очах ясных громко, во всеуслышание, сказал Фёдор, покосившись на начавших креститься бояр. Они его этим незамысловатым действием весьма позабавили, а потому опричник, совершенно не сдерживая себя, расхохотался во всю глотку, что мочи было. Остальные опричники, да войско верное Фёдора подхватили, доставив тем самым благосклонную улыбку на уста государя. Тот и впрямь улыбнулся, подняв лицо Фёдора к себе за подбородок. Грозный внимательно вгляделся в до ужаса лукавые и гнусавые глаза Басманова. — А так ли оно, как ты всё мне ведаешь, Фёдюш? Уж не утаил ли ты чего, м? — спросил Иван, пристально смотря в бесстыдные глаза молодого опричника. Тот почуял, как под расшитыми одёжами его по спине пробежали мурашки от одного взгляда холодного государя. Краска бросилась в лицо Басманова, но он снова призвал на помощь всё своё хвалёное бесстыдство и на глазах у всех облизнул палец Грозного. — Упаси Господь, царь-батюшка, да вот тебе крест, не утаивал я ничего и всё, как на духу выдал, — Фёдор в довесок к словам своим перекрестился правой рукой, но не прекращал ухмыляться ясными глазами. Царь хмыкнул, оттолкнув Басманова от себя. Скучал он по Федоре своей ясной, а потому решил во что бы то ни стало навестить его покои вечером. — Ступай, Федюш, — благосклонно проговорил он, пряча и впрямь радостный взгляд да что-то старательно высматривая за окном. — Ступай-ступай, да не думай вина пить. Коли ослушаешься меня, в поместье сошлю, вразумил, месяц мой сладкий? — Грозный сверкнул очами, намекая опричнику о своих намерениях. Тот кивнул с довольной до ужаса кошачьей улыбкой и поднялся с колен. — Буде по-твоему, царь-батюшка, — Басманов снова со всей своей горячностью поклонился в ноги государю и затем, захватив шапку свою меховую охотскую, направился к войску своему верному. Те его хоть и призирали, но за спиной: Федорой кликали его за глаза и повадки бабьи, но в лицо Фёдором Алексеичем звали, ибо боялись гнева царского. Короче говоря, не любили Басманова младшего при дворе, совсем не любили. Даже батюшка его, Алексей Данилыч, был готов продать сына царю, только б места выгодного не потерять. Все Фёдора осуждали даже за внешний вид: не гоже боярину без бороды ходить, но к нему государь почему-то был снисходителен — нравился Федька ему и гладкобородым и с длинными волосами вороными, которые в случае обиды какой али ссоры было легко на кулак намотать да в сторону отвесть, дабы не забывался мальчик. А забывался он частенько да позволял себе слишком многое, находясь рядом с царём. Царь бы, может, и рад был его постоянно прощать, но... Справедливость была важнее.