Земляничный бриз

POV Билли

Я сидела на склоне холма: песчаного и безжизненного. Я часто сюда приходила; вокруг Лос-Анджелеса много таких холмов, будто дюны в пустыни, только твёрдые. Надо было всего-то доехать до конечной станции метро той ветки, которая проходила недалеко от дома, и пройтись минут тридцать. Ходьба помогает ментальному здоровью, говорят. Моему ментальному здоровью помогло бы убиться, но мне этого не позволят сделать. Никто из друзей со мной не ходил, но я никогда и не звала. Да и не было у меня больше друзей. И если у меня отсеялось столько людей из жизни в первый год славы, то что будет дальше? У меня из друзей останутся Финнеас, Эндрю и Дэнни. А из подружек и того меньше: одна Эйвери. Эта пустошь была одним из моих тайных укрытий, поэтому одиночество хорошо дополняло её. Пустота помогала разгрузить голову и прийти к решению мыслей, которые меня тяготили. А меня каждый день что-то тяготило; не помню, когда был последний раз, когда я просыпалась утром, думая о том, какой классный сейчас будет день. Неужели, люди вообще думают о чём-то позитивном, когда просыпаются? Когда поставили диагноз — депрессия — всё встало на свои места. Я подтянула ноги к груди и обхватила их руками. Над коленками болело от долгой прогулки. Было бы куда приятнее сюда приходить, если бы у меня была собственная машина. Я могла бы попросить Эйвери подвозить меня, но и у неё по факту не было своего автомобиля — она ездила на старой развалюхе Финнеаса, в то время как тот купил себе новую. Да и не хотелось лишний раз напрягать Эйви. Я чувствовала вину за то, что она всё время была в работе, но мне не с чем было сравнить, я не была знакома с другими менеджерами, чтобы понять: может оно так и должно было быть? Но всё то время, когда Эйвери не со мной — она с Дэнни, гоняет по городу, потому что только что закончилась европейская часть тура, и у менеджеров была всего пара дней на подготовку к североамериканской части. Я боюсь, что мы её слишком перегружаем, я даже спрашивала у Финнеаса, не стоило бы нам нанять побольше людей в стафф. Он сказал, нет. Сколько же всего я не знаю, что знает Эйвери... Когда я называю её дурочкой, я просто прикалываюсь, и надеюсь, что она это понимает. Несколько дней назад она сидела у нас на кухне, дополняя план на тур, ища места для еды, развлечения, вплоть до рассчитывания того, сколько у меня будет часов сна, и я заглянула в планшет и удивилась, насколько у девушки развит навык планирования: всё было расписано по часам, и в то же время по планнеру можно было быстро сориентироваться. «Что бы мы без тебя делали, Эйви», — сказала тогда я и обняла её, а Эйвери, не отвлекаясь от работы погладила меня по предплечью. Она супер эмпатичная девушка. Возможно, это приходит с возрастом... А, возможно, её просто мотивирует зарплата, и она относится ко мне, как к своему проекту. Может быть поэтому её и устраивает постоянная работа — у неё больше нет особых интересов. Я — протагонист в её жизни. И это не могло мне не льстить. Но я никогда не встречала людей — за исключением моей семьи, — которым было настолько не всё равно на меня. Что с ней будет, когда я умру? Куда она будет девать свою энергию и желание помогать? Неужели она сможет работать на кого-то другого? А если я не умру, а уволю её? Она будет подтирать сопли за кем-то другим? Не верю. Она — героиня в моей истории, и только в моей. Сокол пролетел в паре десятков дюймах от меня, отчего я дернулась в сторону и приложила руку к груди и посмеялась, уловив схожесть с Эйвери. Придя в себя, я откинулась на предплечья и провела взглядом по горизонту: я любила сидеть спиной к городу, чтобы хоть частично забыть о Лос-Анджелесе и представить что я где-нибудь… где-нибудь в другом месте. География — не моя сильная сторона. Последние три недели мы провели в Европе. Первый раз в жизни, я была в Европе, и более того, посетила такое количество городов за такой маленький промежуток времени. Соврала бы, если бы сказала, что это было легко, но, казалось, те дни во мне вместо крови тёк чистейший адреналин, и усталость не ощущалась так сильно, как сейчас, когда мы вернулись обратно в Лос-Анджелес. «Интересно, я когда-нибудь буду выступать в России? А в Эмиратах?» — рассуждала я тогда, лёжа на своей кровати в номере в одном из городов, а Эйвери мне тогда ответила, что всё можно организовать, но после того, как я допишу альбом. Альбом. Чертова дюжина песен, из-за которых мы все уже переругались по тысяче раз. Это не было застоем во вдохновении, но я ощущала всё то давление, хотя моя команда, включая Эйвери, пытались сделать это всё приятнее и комфортнее. Но однажды я услышала, как Финнеас назвал меня капризным ребёнком, и Эйвери ему никак не возразила, а даже поддержала, и тогда я проплакала с час, лёжа у Зои на ногах. Мне хотелось сблизиться с Эйвери: она была старше, с большим кругозором, с крутым жизненным опытом, с милым акцентом и нескончаемой энергией, хотя и пыталась всё время вести себя ещё сдержанней, чем наградила её природа. Но мы никогда не оставались наедине надолго, так чтобы можно было пообщаться о чём-то ином, чем работа и тур. Эйвери практически не оставалась у нас на ночь, всё время была в делах, а когда нет — проводила время с Финнеасом или своим парнем. Про того я знала лишь то, что его зовут Огастус и, что он психопат. Первый и последний раз я его видела больше года назад, когда мы ходили в театр, и больше я предпочла бы его и не встречать. Эйвери редко его упоминает, и часто я думаю, может они уже расстались и Эйв забыла сказать, но так или иначе постоянно выясняется, что они ещё вместе. Я несколько раз, стоя с Эйвери в очереди за коктейлями, или ожидая на студии, пыталась завести о нём разговор, потому что мне было безумно интересно, почему такая умная, красивая девушка как Эйв тратит себя на него, а Эйвери всегда переводила тему. «Любовь, конечно, зла, но я никогда не стану встречаться с тем, кто меня не будет ценить. А меня стоит ценить», — часто говорила я брату или ей, когда слышала, что те обсуждают свои отношения. На удивление, Финнеас и Эйвери были достаточно близки. Я знала, что они были знакомы с детства, знала, что они были в одном хоре, но никогда не видела Эйвери у себя в гостях, или хотя бы просто общающуюся с Финнеасом, поэтому не могла сказать, что в 2011 они были лучшими друзьями навсегда, хотя Эндрю заявлял, что так и было. Думаю, что у одного из них — или у двоих — просто на неё был краш, и они приняли её в свою компанию, и там не было никакого альтруизма. Они запали на милую француженку и решили покорить её своей харизмой, но она уехала, и они оба остались ни с чем. И этим они меня безумно раздражали. Все трое. Да, иногда я ревновала Эйвери, но не в романтическом смысле. В этом смысле я очень даже гетеросексуальна. Меня тянуло к ней, я хотела подружиться, но было очевидно, что ко мне относятся, как к ребенку, Эйвери всегда выбирала Финнеаса, а не меня. И оно понятно, кто я такая? Младшая сестра классного парня. Поэтому я переставала проявлять инициативу, не желая терять гордость. Через несколько недель я снова пыталась приблизиться к ней, но ту всё время интересовал лишь Финнеас. Симпатия между ними двумя была заметна невооружённым глазом, причем была заметна ещё год назад, но непонятно почему, Эйвери всё ещё встречается с тем неизвестным хамоватым нариком, а Финнеас то не встречается, тоскуя по своей девчонке, которая уехала в колледж в другой штат, то пропадает ночами гуляя с девчонками, с которыми расстаётся уже на следующую неделю. Я даже бывало обсуждала этих двоих с родителями, когда заходил разговор, но это так и оставалось между нами тремя, потому что «Финнеас и Эйвери достаточно взрослые, чтобы разобраться между собой». А меня это всё раздражало. Концерт в Лос-Анджелесе будет седьмого марта. Уже через три дня. Мне было неприятно, что количество рекламы в этом туре едва ли не больше количества песен. Не вся реклама очевидная, например, я надеваю бижутерию маленького бренда на все концерты, но на фотографиях с некоторых мероприятий в Нью-Йорке и Вашингтоне надо будет отмечать определённых людей, что мне совершенно не нравилось, так как я на фотографиях не отмечаю даже друзей. И с Зои я не общалась уже больше месяца. Из-за предстоящего тура, мне не хватало времени на учебу, не то что бы на друзей, а те обижались. Во второй половине февраля, в туре, у меня не было времени, чтобы дышать, а сейчас, хотя все знают, что я вернулась в Лос-Анджелес, никто мне не написал. Ну и не надо. Поэтому мне и хотелось подружиться с Эйвери — одной из немногих, кто понимал мои проблемы, и более того, помогал их решить. А ещё она всегда была рядом. Иметь подружку, которая всегда рядом, не мечта ли? Я улыбнулась, вспомнив, как Эйвери была возбуждена, когда мы прилетели во вторую точку тура — Париж. Жаль, у нас был всего день в этом городе, как и во всех остальных; всё было расписано по минутам, но Эйвери принесла несколько коробок кондитерских изделий, когда вернулась в отель. Как только мы прилетели в Париж и заселились в отель — Эйвери скинула все свои обязанности на Дэнни и Брендона и оправилась встретиться с семьёй и друзьями. «Какой ужас, ты видишь семью раз в два года... Оно того стоило?» «Вы тоже моя семья, Биллс». «Если бы я уже не плакала сегодня на сцене, я бы прослезилась». Оно того стоило? Наверное, да. Я зашла в комнату и раздражённо захлопнула дверь, достаточно громко, как я думала, чтобы все находившиеся в доме услышали это, но подозревая, что всё же это не так. Я с разбегу упала на кровать лицом вниз, надеясь, что задохнусь и не буду больше чувствовать себя неуютно в своём же доме. Мне уже кошмарно живётся со своей головой, со своим телом... Они даже не заметили, как я ушла. Такое чувство, что у них сформировался свой собственный мир: Финнеас, Эндрю, Денни, Брайан и Эйвери. Бесконечность общих тем, проблем, которые они впятером дружненько решают, не посвящая маленькую Билли даже в детали. Иногда спрашивают моего мнения — это максимум. — Но ведь этот мир есть благодаря мне! — раздосадовано прокричала я в подушку, так как была уверена, что меня всё равно не услышат: Финнеас удобно устроился на подлокотнике кресла, нагло склонившись над Эйв, разбираясь с логистикой тура. Я перевернулась на спину и крепко прижала красную бархатную подушку к груди. Я их осуждала. Раз уж мой образ жизни лишил меня возможности видеться с друзьями, то могли бы хотя бы они уделять мне больше времени. «Тебе просто тоже хотелось бы сидеть, приоипнув к Эйв, не испытывая неловкости, всё ещё оставаясь друзьями, не обманывайся» — прозвучал внутренний голос и я зашипела и прижала подушку к лицу. Голоса стихли достаточно быстро, и я вышла выпить воды — или проверить, куда исчез брат, под предлогом выпить воды — но на кухне уже был выключен свет. Из-под двери в ванной была видна полосочка света, я прислушалась и поняла, что это мама. — И где они..? Только если… Нагло распахнула дверь в спальню Финнеаса, запоздало понадеявшись, что они там не трахаются. Но в комнате никого не оказалось. я вышла обратно в коридор, потопталась, но крикнула: — Ма-а-ам? Где Финнеас? — Вышел проводить Эйвери. Минут двадцать назад. — Он двадцать минут провожает Эйв до машины? Мама выглянула из приоткрытой двери и покачала головой. — Может отцу помогает? Я кивнула и вернулась на кровать. Финнеас помогал отцу в саду? Можно подумать... Он ненавидит землю, удобрения и работу руками. Я легла на бок и разблокировала телефон. — ты где? — написала брату. Ожидая ответа, я села на кровати и зашла в галерею, пролистывая фото и видео с тура. Миллиард фотографий их обедов в кафешках по всей Европе, которые непременно надо было запечатлеть, занимали огромный объём памяти в телефоне, но удалять их рука не поднималась. На глаза попался чёрный прямоугольник, и я запустила видео, чтобы понять, что это и можно ли это удалить. Первые несколько секунд была темнота, а потом я вспомнила, что это. Это был один из вечеров в отеле, Эйвери тогда всю ночь просидела у телевизора в нашем номере, смотря прямую трансляцию произвольной программы спортивных пар на Олимпийских играх, комментируя всё что видит — объективно лучше, чем это делал комментатор по ТВ. Мне так понравилось то восхищение и — гордость? счастье? — в глазах Эйвери, что я вышла в туалет с телефоном и в щелку двери втихоря засняла кусочек той ночи. Жаль только больше такого подвига Эйвери не повторяла и это была единственная ночь с 2014, когда та просидела всю ночь, смотря прямую трансляцию соревнований; остальное она смотрела уже в записи в любую свободную минуту тех безумных дней: в самолёте, в поезде, за обедом и даже во время концертов, усевшись подальше ото сцены с наушниками в ушах, но в то же время приглядывая за мной. То, как Эйвери смотрела Олимпиаду во время шоу, кажется, заснял Эндрю. Надо бы у него попросить и то видео тоже. Мне нравилось слушать то, как она критиковала технику, вздрагивала при падениях, объясняла мне, то, что происходит на экране. Я ловила каждое слово, задавала вопросы, но не потому что мне хотелось разобраться в фигурном катании, а потому что мне хотелось иметь с ней что-то общее. И ей нравилось меня учить. В тот день, когда Мираи Нагасу стала первой американкой, исполнившей тройной аксель на Олимпийских играх, Эйвери ещё полдня пребывала в эйфории — хотя я и не до конца понимала, из-за чего она так рада. Какое отношение это имеет к ней, если она даже американкой себя не считает? Я задумалась на секунду и нажала на три точечки на экране телефона, выбрала опцию «создать новый альбом» и ввела название: «эйвери онни». Только я перенесла в альбом все фотографии и видео Эйвери, которые нашла, телефон зазвонил. — Ты где? — повторила свой вопрос я. — Гуляю. — С Эйвери? — Тебе мама сказала позвонить? — Нет! Я… — я прислушалась. — Там что — музыка? Ты в клубе что-ли? — Скажи маме, что я приду не скоро, пока. — Нет, я… — начала снова я, но он уже сбросил. Я швырнула телефон на другой край кровати. — И что что мне шестнадцать, чёртовы переростки, сами ненамного старше меня! И чертов тур. И Эйвери!