Земляничный бриз

Я приложилась лбом к холодному стеклу, по поверхности которого с обоих сторон вились морозные узоры. Опёрлась локтями на подоконник, а пальцы сами залезли в волосы. Я до боли сожмурила глаза, пытаясь вытеснить эти навязчивые голоса в голосе, которые критикуют, критикуют, и никак не замолчат, боже, как же я давно не слышала пустой тишины, пожалуйста... Я сползла на пол, зажав волосы в кулаках, потянула их, будто это могло бы как-то заглушить эти голоса. Нет, не могло, я это уже знала. Биться головой я тоже не могла, мне не нужно сотрясение, бить кулаком стены тоже — я не могла позволить себе перелом... Я ударила головой о стену раз, два, несильно... Третий — сильнее. Я чувствую очень много. Я чувствую всё. Почему что угодно способно ранить меня так сильно? Это невыносимо. «Я в порядке». «Всё хорошо». «Я просто устала». «Я просто голодная». «Мне нужно поспать». «Мне нужно выпить кофе». Мне стыдно перед Эйденом. Прости меня, друг, я не такая классная, как тебе показалось в начале. Я беру с него слово, что он не будет писать об этом Билли. Спустя несколько минут споров он соглашается. Билли, тоже прости. Я совсем не тот человек, который должен быть рядом с тобой. Я слишком ничтожная для тебя. Вся та былая гордость? Больше её нет. Я совсем не та, которой себя считала. Еда — паника. Сон — тревожность. Кофе — нервозность. Cranberry cup — золото. Lombardia Trophy — золото. Nebelhorn Trophy — золото. Мы добыли США третью квоту на Олимпийские игры для парников. Теперь больше шансов, что нас возьмут. Всё зависит от национальных в январе. Эйфория. Мы лучшие. Мы лучшие уже третьи соревнования подряд. Пресс-конференции. Интервью. Влоги на Ютуб. Тело Эйдена — чистые мышцы. Моё тело — мышцы, тату и шрамы. Я не перестаю резаться, и режусь даже больше. Эйден устал со мной воевать, поэтому, кажется, опустил руки. Об этом — о порезах — я тоже взяла с него слово не говорить Билли. Он связан. Через какое-то время меня отпускает, и я поднимаюсь с пола; такие моменты надо перетереть. Я закидываю в сумку коньки, запасные чехлы, одежду и всё остальное. Выхожу в холл. Вижу Эйдена на диванчике, он разговаривает с Марком. Насколько я поняла, даже если между ними что-то и было — оно закончилось. И правильно, сейчас не то время. И не то место. И Марк — не тот человек, не в той стране. Эйден, замечая меня, встаёт и подаёт мне кофе. Прощается с Марком — мы не увидимся с неделю. Завтра мы вылетаем из Москвы в Нью-Йорк, а из Нью-Йорка в Лас-Вегас на первый этап Гран-при. Тренеры шутят, что наша цель не подиум на Финале — а хотя бы дойти до Финала, потому что за три сезона вместе мы ещё ни разу туда не попадали. Эйдену такие шутки не нравятся: когда мы на тренировке он просто учтиво молчит, но когда наедине — расписывает наши перспективы в таких красках, что и я сама начинаю в это верить. Каскад тройной лутц-тройной риттбергер стабилен — самый дорогой каскад из тройных прыжков. Тройной аксель стабилен. Но нам его запретили включать в программу. Нина и Оскар запретили. Не хотят рисковать. И Эйден на горит желанием рисковать, говорит, что нам в этом сезоне ставят хорошие компоненты, у нас чистые линии, синхронные движения и высокий уровень владения коньком, нам не обязательно зацикливаться на прыжках, не в начале сезона. Одна я против всех. Будто одной мне хочется вписать своё имя в историю. Эйден просто их боится, боится тренеров. У них есть авторитет. Он к этому не привык, его всю жизнь тренировали родители. А сейчас он лебезит. «Все мы умрём и никто тебя не вспомнит, так что похер», — сказала Билли когда-то давно, и с тех пор эта фраза стала моим главным мотиватором. Вы меня запомните. Всё все меня запомните. Я не дам себе уйти незамеченной, я внесу своё имя в грёбаные учебники. Я не дам всему этому труду уйти без результата. В октябре мы начали снимать квартиру в Москве лишь на нас двоих. Билли настояла. Она нам её и оплачивает. Мы тогда с Эйденом сильно поругались, я кричала, что не хочу принимать от Билли такие подарки, а он отвечал, что ему посрать на мою гордость, когда можно устроить себе более комфортный быт, и если я не соглашусь, то он позволит Билли снимать квартиру ему одному, а я могу продолжить жить в «студенческой общаге» с продуваемыми окнами и бомжами в подъезде. Новая квартира находится через дорогу от катка ЦСКА. Чтобы добираться с предыдущей, приходилось несколько станций ехать на метро или каждый день платить за такси. Скидываю обувь. Сумку. Стягиваю шапку и шарф. Односложно отвечаю Эйдену насчёт ужина. Краткими фразами рассказываю Билли в переписке о том, как прошёл день. Принимаю душ. Наношу мазь на свежие порезы. Заживляющий крем на синяки. Ещё одну мазь на кровавые мозоли на ступнях. Разминаю шею, смотрю в зеркало. Точно. Волосы. Развожу краску для волос, начинаю подкрашивать корни, когда слышу звонок в дверь. Эйден кричит, что ужин приехал. Он заказал шаурму на двоих. Пришёл в ванну дать мне укусить, пока я с задранными вверх руками наношу чёрную краску на светлые корни. Эйден продолжает кормить меня и просит оставить ему краски. Я говорю, что ещё не сильно устала и могу сама его покрасить, и он соглашается. Эйден включает музыку. «Money», «Lalusa», «Bad Habits», «Kiss Me More», «Industry baby». Я оставляю ему кусочек от своей шаурмы, он приносит себе табуретку, а я в это время умещаюсь на стиральной машине, снова разминая шею. — Негоже ехать на свой второй в жизни этап Гран-при с отросшими корнями, — пробурчал парень. — Это просто невероятно... Мне двадцать четыре года, я катаюсь уже хуеву тучу лет, я всё здоровье, всё своё образование выложил на этот спорт... А это мой второй этап Гран-при! Если не считать той херни, что была в ковидный год в обёртке «Skate America». — Зато ты не можешь пожаловаться, что жертвуешь личной жизнью. Он ухмыльнулся. — Не могу. — Мы просто лохи. — Мы просто экономили силы. Зато сейчас ультанём. Я уже чувствую, — Эйден помахал пальцами, будто ловит запах. — Чувствуешь, а? Аромат победы. Славы. Золота. — Пекинского, я надеюсь. — Давай начнём с лас-вегасского. Окончив окрашивание, я смываю с волос свою краску и желаю парню спокойной ночи. Теперь у нас отдельные комнаты. Я наконец-то могу почувствовать себя отдельным от Эйдена Корнелла человеком. Едва я присаживаюсь на кровать и снимаю испачканную в краску футболку, как сразу же засыпаю. Посреди ночи я просыпаюсь, чтобы поставить на зарядку телефон и перебираюсь под одеяло. У меня уже нет сил подниматься и тянуться к телефону, чтобы написать Билли «спокойной ночи». Думаю, она поймёт. Утром, встав по своему обычному будильнику на 5:50, у зеркала я поднимаю волосы в хвост и вижу шрамы на шее. От ногтей. Боюсь, они уже никогда не заживут, и мне жалко, что я так испоганила открытый участок кожи. Но в то же время, я знаю, что буду впиваться ногтями и дальше, поэтому шрамы станут размашестее и уродливее. Натягиваю тёплую спортивную одежду, чтобы пойти на пробежку. Перед выходом, сообщаю Эйдену, что буду через час. Он просит одеться потеплее, на улице едва ли выше нуля. Мальчик наконец-то перешёл на градусы Цельсия. Холодный ветер обжигал щёки. Дыхание сбивалось. Но после пробежки стало легче. К девяти мы наконец-таки добрались до тренажёрного зала ЦСКА, дома Эйден умолял дать ему два часика, чтобы досмотреть новую дораму на Нетфликсе. «Моё имя». Боялся, что нарвётся на спойлеры в тиктоке. Причём, ему настолько понравилось, что он предлагал пересмотреть вместе и даже предлагал поставить второй показательный под саундтрек к этой дораме. Я послала его. Я «Zitti e Buoni» не отдам ни за какую дораму. В полдень мы надели коньки, чтобы пройтись по программам в последний раз перед рейсом. Морально проще лететь, зная, что выжал из всего максимум. — Посмотри Ромео Стефана Ламбьяеля, — говорила Нина, после нашего прогона произвольной. — Вдохновись. Его Ромео можно верить, ему реально веришь... Эйден фыркнул. — Вы предлагаете мне сравниться со Стефаном Ламбьелем? В артистизме? — Не предлагаю, а приказываю. И не сравниться, а превзойти, — отрезала Нина. Из уст Эйдена вырвалось «Ха» — Эйден... У тебя с экспрессией всё прекрасно. Вы всегда хорошо играли роли, оба. Это и есть ваша сильная сторона. Технику можно накатать, а то, как хорошо вы вместе... — Врём? — без тени улыбки предложила я. Я устала. Я хочу вставить в программу триксель. Нам нужна техника. На артистизме на золото не выйдешь. — Да, — сказала Нина. — Для этого нужен талант. И удача найти себе такого партнёра. Если вы нашли друг друга, то умело пользуйтесь тем, чего нет у других! — То, что есть у вас, я видел лишь у одной пары... — произнёс Оскар. — Виртью и Моир? — Виртью и Моир, — он кивнул. — И именно это наблюдение подтверждает факт, что мало того, что любовь не обязательна, чтобы показывать чувства на льду... Она будет мешать. Цискаридзе... — Знаем, слышали, — сказала я, возвращая бутылку воды на бортик. — Что-то про то, что на сцене не блестят настоящие бриллианты, а блестят только стразы. Сцена не переносит ничего настоящего, только искусственное. Эйден ухмыльнулся; то ли цитате, то ли тому факту, что я её знаю, то ли каким-то своим мыслям. — Какие молодцы, всё сами знают, — и Нина хлопнула по борту. — За дело! Лёд простаивает! В три часа дня мы сидели в медицинском крыле, втроём: я, Эйден и Артур Даниелян, так как из ЦСКА на Skate America заявлен только он, и вылетаем мы одним рейсом. Нас проверили по всем показателям. Результаты нам не сказали — общались с тренерами. Всех допустили. В аэропорту мы встретили ещё фигуристов — Сашу Трусову и ещё двух девочек из группы Тутберидзе; Саше шёл этот огненно рыжий цвет волос, отражает характер. Она заявила пять четверных в произвольной. Я же не могу справиться с чёртовым тройным акселем. Но мне и не семнадцать. Но и в семнадцать я не прыгала ультра-си. Я не была даже достаточно хороша, чтобы быть одиночницей. Меня практически сразу запихнули в пару. Я с детства должна была полагаться на какого-то мальчика, который и сам не был уверен, что меня удержит. А я ему в руки добровольно даю свою жизнь. Эйден принёс мне американо. Я открыла книгу. Строчки сбегали из-под взора. Я прикрыла глаза. Эйден тронул мою ладонь. «Всё хорошо?» — «Да. Я отойду в туалет». В туалете меня вырвало. В голове понеслась мысль о том, что какое счастье, что я не могу быть беременной. Что бы я делала, если бы я залетела в олимпийский сезон? Трата времени. И нервов. Я умылась холодной водой и помассировала глаза. Наказывала паника, а я даже не понимала почему. Я завидую семнадцатилетней «русской ракете»? У неё дар. У меня его нет. У меня есть только Эйден. У меня вообще никого нет кроме Эйдена. Если он уйдёт, то... Я приложилась лбом к холодной плитке; зашумела сушилка для рук, кажется, я её случайно включила; кто-то положил руку на спину, боже, меня кто-то видит такой... Я постеснялась поворачиваться, и просто на ватных ногах прошла в ближайшую кабинку, села на пол, подперев дверь спиной. Звуки казались очень удалёнными. Сердце колотилось. Я зажала голову между коленями. Когда мир начал проясняться, я подняла трясущуюся ладонь, чтобы вытереть пот — или воду? — с лица, и поняла, что кто-то её всё это время держал. Я опустила голову и из-под отверстия двери увидела руку Эйдена. Он сидел тут, со мной? На полу в женском туалете Шереметьево? Skate America 2021 — бронза. Нас обошли обе российские пары. Мы завалили каскад. К тройному акселю мы не готовы, они были правы. Мы вообще к нему не будем готовы в этом сезоне. А будут ли ещё сезоны? Сможет ли Эйден продолжать кататься с его спиной? А я, с этим бедром? С судорогами? Мы отказались от части хореоэлементов лишь потому, что они повышают риск возникновения этих идиотских судорог. А я им ещё не говорила про то, что у меня иногда шалит сердце — подкидывает тахикардию, совершенно беспричинную. Такое бывает редко, и секунд на двадцать, максимум минута. Пульс повышается до 170 и снова возвращается в норму. Поэтому я ничего не говорю. Возможно, я просто устала. Ещё летом мы с Билли обсуждали мои соревнования в этом сезоне — первом нашем с Эйденом нормальном, полноценном сезоне, как членов сборной США, и сразу же олимпийском. Мы заявлены на кучу соревнований. Мы планируем дойти до Финала Гран-при. Мы планируем вставить в программу тройной аксель и, при условии чистых прокатов, побить пару мировых рекордов. И я хотела видеть Билли на трибунах. Но она появилась только на этом недоделанном августовском Cranberry Cup. У нас тогда даже не было костюмов. И не было толковой конкуренции. Хотя сейчас те же Тарасова и Морозов на несколько баллов обошли нас на Skate America и оттолкнули на низ пьедестала. Она не приехала в Лас-Вегас. Я купила билеты всем О'Коннеллам, но приехали только Финнеас и Клаудия. После произвольной программы подозвали меня, чтобы вручить букет в большом целлофановом пакете, чтобы ничего, упаси Господь, не упало на лёд, и флаги: розово-фиолетово-синий и флаг США. Билли не приехала. И в Россию на Ростелеком кап она вряд-ли прилетит, вопрос с визой может затянуться, а потом у неё начинается тур. Прямо с началом Олимпийских игр. И, разумеется, Чемпионат мира тоже в пролёте из-за тура. Когда месяц назад опубликовали расписание Олимпиады, оказалось, что командные соревнования по фигурному катанию по какой-то причине поставили аж до официального открытия игр. А произвольная программа пар — в самый последний день, перед закрытием. Однако, мы решили, что это даже хорошо. Во-первых, после командника у всех будет больше времени на восстановление сил, чем могло бы быть при ином расписании. А во-вторых, все останутся в Пекине на протяжении всех Олимпийских игр. Потому что если бы соревнования стояли вплотную, где-нибудь в начале, то китайцы бы не стали платить за всех нас лишние недели, и быстренько бы отправили домой, как и происходит всегда. И тем более, так будет во время эпидемии. Но при расписании, которое мы имеем, им придётся нас кормить все семнадцать дней. А мы будем наслаждаться олимпийским духом, шведским столом и компанейскими вечерами. «Мы»... Будто мы уже отобрались на эту Олимпиаду. В Лас-Вегас не прилетела Билли, зато прилетел мой брат — «сюрприз»! Сказал, что взял недельный отпуск и прилетел сюда, потому что не придумал, чем заняться в свой день рождения, который был как раз 22 октября. «Я родился в последний день Девы, а ты ровно через месяц, в последний день Весов?», — задумчиво тогда проговорил Эйден. «Года чуть-чуть разные», — сказала я. «Ты фанат гороскопов?» — Хьюдсон скривился. — «По тебе видно, на самом деле». Потом последовала перепалка, напичканная гомофобными высказываниями и стереотипами, но, разумеется, никто ничего не принимал близко к сердцу. В день рождения Хьюдсона, в полвосьмого вечера мы откатали нашу короткую программу, а потом посидели втроём пару часов в ресторане недалеко от отеля. В качестве подарка я преподнесла ему часы, которые купила так же в соседнем от отеля здании, и добавила, что если бы он предупредил о своём прилёте, подарок был бы более продуманный. Хьюдсон сказал, что для него подарок уже то, что у него такая крутая сестра. Я тогда чуть не расплакалась. Эйден подарил ему три книги: психологическая с советами по управлению гневом, учебник английского для школьников и какой-то гейский романчик. Хьюдсон послал его, но спустя пару мгновений всё-таки поблагодарил. А после ужина, в холле, он передал первую книгу мне, сославшись на то, что прилетел с одним рюкзаком в ручной клади и боится превысить лимит веса. Дэвид Ричо «Эмоциональные триггеры. Как понять, что вас огорчает, злит или пугает, и обратить реакцию в ресурс». Я перевернула книгу и пробежалась глазами по аннотации. Эйден зашёл в холл, чтобы позвать меня к такси, и ничего не сказал, насчёт книги Хьюдсона в моих руках. Это был какой-то план? В Москву мы возвращались снова с остановкой в Нью-Йорке и спланировали всё так, чтобы команда On ice Perspectives могла записать нашу короткую программу — произвольная уже за первые три дня собрала сто тридцать тысяч просмотров на ютубе и, разумеется, им захотелось большего. Эйден был всеми руками «за». А я всеми руками «за» практически что угодно, что предложит Эйден. Вечером он пришёл в мой номер а Нью-Йорке, и пока я делала небольшую тренировку, используя бутылки с водой вместо гантелей, читал комментарии под видео на аккаунте On ice Perspectives. — Нас любят, — сказал он. Я хмыкнула. Встала в планку, засекла время на часах. — Тогда почему в Вегасе нам не кидали игрушки? — Тебе перепал букет. — Да. От моего друга. — Инфляция. Кризис. Страна беднеет, — с выражением перечислил он. Я хихикнула. Смешной такой. — Скажи мне, когда США богатели? — Туше. — Я перед этапом в России выложу в истории что-то типа «если вы не устроите Винни-пад, мы откажемся от участия Финале», — сказала я и подняла голову, чтобы проверить его реакцию. — Сплюнь, придурошная, — прошипел он, округлив глаза. Я ухмыльнулась. — Шутки она шутит. И у нас даже нет какой-то коронной игрушки. Типа Винни-пуха у Юдзуру. Не выйдет Винни-пада. — Мало у кого такие есть. Я просто хочу внимания. — Ты же ненавидишь внимание. Я закатила глаза. — Когда я выдаю чистый прокат — хотелось бы получить фидбек. — Справедливости ради, у нас ни КП, ни ПП на этих выходных не были чистыми. — Когда они покупали бы игрушки, они бы этого знать не могли, — парировала я. — Какая ты меркантильная, оказывается, Делакруа. — Моя девушка — миллионерша. Вся моя жизнь пытается меня склонить к меркантильности. — У тебя ещё и мать вышла за швейцарского богача. Как же тяжело тебе жить, Делакруа! Всё пихают тебе деньги, заставляют жить в хорошей квартире, переводят по восемь тысяч долларов время от времени... — Да, покупают медали, — я старалась говорить ровным голосом, но внутри будто просыпался злой зверь. Села на пол. Эйден отложил телефон и посмотрел на меня. — Обещают купить Мозератти в качестве искупления вины за предательство семьи. Оставляют в наследство дом под Римом. Блин, как классно, теперь у меня есть имущество в Италии, подумаешь, бабушка умерла! — Ты же знаешь, что я не это имел в виду... — По-моему очень даже это! — прошипела я. — Эйвери... — Я переехала в восемнадцать лет на другой континент, чтобы построить себе нормальную чёртову жизнь! Я работала непонятно с кем, непонятно с какой зарплатой, делая непонятно что на протяжении лет!.. — Эйвери... Я вскочила на ноги. — Чтобы сейчас самый близкий мой человек говорил мне, что я меркантильная?! Что мне всё легко далось?! Моя мать ушла к денежному мешку сразу же, как умер отец! Я не просила этих денег, но они мне были нужны, чтобы платить за наши тренировки! Чтобы сейчас мы могли быть там, где мы есть! Connard... И не смей мне тыкать этой квартирой, когда совсем недавно, напоминаю именно ты меня шантажировал, чтобы я на неё соглашалась! Убирайся из моей комнаты! T'es un salaud... — Эйв, я не... Сердце колотилось в грудной клетке. Противная мелкая дрожь на шее и взмокший от пота затылок. — Вон! Уходи! Жар накрывал меня волнами. — Эйвери, успокойся, дай мне сказать! — Выметайся! — проорала я, чувствуя, что из глаз хлынули слёзы. Я сделала несколько шагов назад, когда Эйден начал приближаться, выставив руки вперёд, что-то шептал — или говорил, но я не могла разобрать слов. Я чувствоваала только дикую ненависть... Как он смеет... Он, не кто-то другой, а он... Предатель. — Стой. Я буду кричать! Не подходи... Выметайся! Fous-moi la paix! И он ушёл. А я осталась в своём номере одна. С гневом, который сменился стыдом, а потом — отчаянием.